mr_stapleton

Categories:

Салман Рушди. Кишот. Глава девятая

Salman Rushdie. Quichotte

© Salman Rushdie, 2019

© Александр Андреев, 2020, перевод

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава девятая

Неприятность на озере Капоте и последующие искажения реальности

День труда. Путешествие в долину любви отложили – сначала пришлось разбираться с проблемами в лагере. Кишот привык считать каждого подходящего к нему человека другом, и всех незнакомцев встречал радостной и (обычно) обезоруживающей улыбкой; так что когда молодая полная белая леди в парусиновых штанах и с собранными на затылке в пучок светлыми волосами торопливо направилась к дощатому столу у озера Капоте, где они с Санчо размышляли над картой Америки, только что освящённой знаком скопы, Кишот встретил её вежливо, даже слегка поклонившись. По обыкновению, он собирался произнести небольшую формальную приветственную речь, но леди сразу пошла в наступление.

– Что это? – белая леди указала пальцем на карту. – Вы что-то замышляете?

– Мы путешественники, как и Вы, – мягко ответил Кишот, – поэтому вполне логично, что мы хотим проложить маршрут по карте.

– Где ваши тюрбаны и бороды? – спросила белая леди, протянув к нему руку и со злостью тыкая в него пальцем. – Вы же носите тюрбаны и бороды, так? Вы побрили лицо и сняли с головы полотенце, чтобы нас обдурить? Тюууу-рбаааа-ныыыы, – медленно повторила она, имитируя жестом накручивание тюрбана вокруг своей головы.

– Думаю, не опасаясь неточности, могу сказать, что тюрбан не носил ни разу в жизни, – ответил Кишот с ноткой удивления, не понравившейся допрашивающей.

– У вас весьма скверный иностранный вид, – произнесла белая леди. – И звучите вы по-иностранному.

– Подозреваю, что среди приезжающих к озеру Капоте местных довольно мало, – сказал Кишот, на лице которого оставалась всё более неуместная улыбка. – Это место для туристов, разве нет? Вы сами наверняка приехали издалека?

– Это что-то. Вы меня спрашиваете, откуда я? Я те скажу, откуда я. Я из Америки. А вот как вы сюда попали, неизвестно. Тут вам не место. Вас не должны были пропустить через пограничный контроль. Как пробрались-то? Выглядите, будто вы из страны, откуда въезд запрещён. Сели на попутку к мексиканцу? Что вы ищете в Америке? Цель вашего пребывания? Эта карта. Мне не нравится карта.

Тут вмешался Санчо, со всей юношеской горячностью. – Мэм, – сказал он (эта часть, во всяком случае, прозвучала вполне вежливо). – Не будете ли Вы так любезны не лезть в наши дела?

Он словно плеснул бензина в костёр. Она ткнула пальцем в Санчо и накинулась на него. – Я те скажу кое-что про тебя. Кажется, ты то появляешься, то исчезаешь, но вон та машина не движется. Ты вообще откуда? Куда направляешься? Может, вас тут много таких поблизости прячется, появляетесь, исчезаете, скрываетесь, кто вас знает? Ты какой-то подозрительный. Что-то замышляешь. Ты можешь одеваться от J.Crew, но меня не обдуришь.

Собралась небольшая толпа, которая росла по мере того, как голос женщины становился громче. Подошли два охранника кемпинга. Униформа, орудие в кобуре, мы-тут-закон-и-порядок. – Вы двое нарушаете общественное спокойствие, – сказал один из них. На белую леди он не смотрел. – Вы должны собраться и уехать, – сказал второй охранник.

– Вы в Бога-то верите? – спросила белая леди.

– Мне повезло, – ответил Кишот уже не столь изысканно, – пройдя через первую долину, мы с сыном, к счастью, избавились от всевозможных доктрин любой разновидности.

– Ты чё сказал? – изумилась белая леди.

– Я отбросил все догмы, как веру, так и неверие, – повторил Кишот. – Я отправился в высокодуховный путь очищения, чтобы стать достойным своей Возлюбленной.

Мужской голос из толпы: – Он сказал, что он поганый безбожник.

– Он точно что-то замышляет, – сказала белая леди. – У него карта. Он может быть из ИГИЛ.

– Он не может быть одновременно из ИГИЛ и поганым безбожником, – заметил первый охранник, демонстрируя выдающиеся способности к логическому мышлению и пытаясь поддерживать порядок. – Давайте не увлекаться, леди и джентльмены.

– В древности, – сказал Кишот, последний раз пытаясь воззвать к разуму, – когда женщину обвиняли в ведовстве, доказательствами служили наличие у неё «домашнего духа», обычно кота, а также метлы и третьего соска, который мог сосать дьявол. Но коты и мётлы имелись почти во всех домах, да и бородавки в те времена были нередки. Так что одного обвинения – «Ведьма!» – вполне хватало. Доказательства были в каждом доме, на каждом женском теле, а потому все обвинённые женщины автоматически оказывались виновными.

– Вам следует прекратить нести чушь и уехать, – сказал второй охранник. – Люди испытывают неудобства от вашего присутствия на Капоте, и подобные речи никак вам не помогут. Мы не можем долго гарантировать вашу безопасность, и я даже не уверен, что мы хотим.

Санчо выглядел так, будто хочет ввязаться в драку. Но в конце концов они с Кишотом уложили вещи в «круз». Толпа гудела, но постепенно рассасывалась. Белая леди, которую охранники убедили не лезть, стояла чуть поодаль и качала головой.

– В старые времена, – крикнула белая леди им вслед, – тут бы сегодня кое-кого линчевали.

На шее у неё было странное ожерелье, похожее на ошейник, какие надевают на собак.

[Санчо, несколько менее воображаемое существо, чем раньше, обдумывает своё новое положение.]

После случая с белой леди всё поменялось. И кстати, если я тут случайно помолился, то вовсе не потому, что стал религиозен, а потому, что мне просто страшно, когда он водит. «Папа». Он водит так же, как делает всё остальное: как в телевизоре. Он рванул из кемпинга на озере Капоте, словно Эл или Бобби Анзер в Индианаполисе, и с тех пор не замедлялся. Я сижу на заднем сиденье, поскольку там чувствую себя безопаснее, а он оборачивается и говорит со мной на скорости под сто километров в час на узкой дороге, потому что в кино так делают постоянно, вот только в кино машина прицеплена к находящемуся за пределами экрана грузовику, вот он-то и едет. Полдюжины раз в день мне кажется, что я узнаю, есть ли жизнь после жизни, через пять минут после того, как начал жить. Если я настоящий, я же могу по-настоящему умереть, так? Сейчас я опираюсь на кузов «круза» на автозаправке, пью коку, утираю со лба холодный пот пассажирского страха, раздумываю над Настоящим, то есть над тем, что значит быть настоящим, и у меня возникает нехорошее предчувствие, что совсем скоро я получу окончательный ответ на этот вопрос благодаря смертельному ДТП. Должен добавить, что если, погибнув на трассе и воспарив сквозь покорёженный металл, я обнаружу Бога в кресле судии, если настоящими окажутся кущи, жемчужные врата, полёты ангелов, вот это вот всё, для меня это будет шоком. Но сегодня я не намерен вступать в дискуссии о Рае. Сейчас  я хочу просто чувствовать себя в безопасности на заднем сиденье машины. Это единственное кресло, о котором я в состоянии думать. Помедленнее, говорю я ему, следи за дорогой. Я даже заорал на него, но он только отмахнулся. Я водил, чтобы зарабатывать на жизнь, ответил он. Ещё до твоего рождения. Да, говорю, только это было совсем не так давно, верно?

Пожалуйста, не забывайте: я буквально вчера родился. Ну ладно, чуть раньше, чем вчера, но вы меня поняли. Я сильно младше, чем выгляжу, потому что расту очень быстро. Потом, моя голова набита им, его версиями всего и вся, поэтому мне особенно трудно встать в сторонке и увидеть его таким, какой он есть. Даже сейчас, обретя по примеру Пиноккио плоть и кровь, я не ощущаю себя совершенно отдельным от него. Я всё ещё не отдельно, я всё ещё его дело. Мне ненавистны мои слова, потому что легко заметить, что капитан из него так себе, но штурвал нашего судна в его руках. Сейчас я думаю об охоте на большого белого кита. Очевидно, я знаю об этом только потому, что он (а) прочитал книгу в каком-то там мотеле в дни, когда телек не работал, или, да, вот правильный ответ, (б) видел старое кино с Грегори Пеком, Ричардом Бейсхартом и Лео Генном на АМС в дни непрерывных показов ещё до «Безумцев», «Во все тяжкие» и «Ходячих мертвецов». Так или иначе, вот что я думаю. Безумный капитан, одержимый китом, умирает вместе с китом и со своей командой, почти так же свихнувшейся на ките, как и он сам. Измаил, единственный член команды, не страдающий одержимостью, единственный, кто просто плывёт с остальными, для кого это просто работа, он один остаётся в живых и рассказывает эту историю. Что служит нам уроком: отстранённость – ключ к выживанию. Одержимость разрушает одержимого. Как-то так. Так что если считать старенький «круз» нашим «Пекодом», то, видимо, мисс Сальма Р – большая рыба, а он, «папа», – мой Ахав.

Что приводит меня к вопросу: Может, она ему что-то сделала? Откусила его метафорическую ногу? Что служит метафорой секса, так? И «нога» здесь, очевидно, как там это слово. Эвфемизм. Слово, замещающее Некую Другую Конечность. А термин «деревянная нога» содержит слово «дерево». (Ха-ха-ха, эмодзи-смеющееся-лицо-с-брызжущими-из-глаз-слезами.) Или: одно то, что она существует, но его не замечает, заставляет его чувствовать себя, как это сказать, деревянноногим? Если Возлюбленная не обращает внимания на влюблённого, имеет ли он право устроить на неё охоту и загарпунить? Может ли он пожелать закончить жизнь прикованным к ней гарпунными тросами и увлечённым вместе с ней в экстазе в чёрные морские глубины? «Из самой глубины преисподней наношу тебе удар». Интересно, нет? что эта строчка из книги засела в его голове (а потому теперь торчит в моей)? Что приводит нас к вопросу на миллион долларов: Что он собирается с ней сделать, если/когда подберётся к ней достаточно близко, чтобы сделать хоть что-то (что чертовски маловероятно)? Поцеловать или убить? В его голове есть места, куда у меня нет доступа. Ответ на мой вопрос, возможно, лежит в этих скрытых местах.

Следующий вопрос: Почему у него в голове есть места, куда мне доступ запрещён? Если я его часть, как это вообще работает? Хорошо, тут я могу лишь гадать, но вот как мне это представляется. Я вижу себя гостем в его внутреннем мире, а мир этот мне видится настоящим, с городами там, сельской местностью, озёрами и прочим. С системой транспорта. И в большей части этого мира для меня нет никаких препятствий, я могу свободно перемещаться и имею доступ ко всему, к чему имеет доступ он, к эпизодам его прошлого, и к шоу, которые он смотрел, и к книгам, которые он читал, и к людям, которых он знал, и ко всему, как там это слово. Населению. К обитателям его памяти, и знаний, и мыслей, и, может быть, даже снов. Но как я вижу всё яснее и яснее, у него в голове не всё в порядке, и я полагаю, что части, которых я не вижу, это безумные части, где всё так запутано, что подходы к ним перекрыты, всё так разрушено, что дома там все развалились, как в зонах бомбёжек в телевизоре, ну, как в Сирии. Эти части как перемешанные кусочки головоломки, или скрыты туманом, или только-только разбиты, самолёты там не садятся, дороги расхерачены, а возможно, и заминированы, весь район оцеплен, ну, скажем, миротворческими силами ООН, голубыми касками, как их там ещё зовут. Смурфами. Что означает, что входа нет. Если только Смурфы тебя не впустят.

Думаю, мы оба встревожены происшествием на озере Капоте. Папа К выглядит так, словно его мысли крутятся вокруг него крыльями мельницы. Сейчас он кажется просто потерянным. После птичьих какашек на озере я подумал: отлично, наконец-то мы куда-то двинемся. Нью-Йорк или крах. Пора развешивать объявления. Мы, как все, идём туда, чтобы нас полюбили или разбили, чтобы заново родиться или умереть. Что там ещё делать? Нечего. Там его ждёт женщина. Она ещё не знает, что ждёт, но уже ждёт. Или знает, но не ждёт, ей наплевать, и когда он об этом узнает, для него это будет конец. А пока, если можно, позвольте, как там это слово, вмешаться: А как насчёт меня? Может, в этом приключении будет что-то и для меня? Вот что мне интересно. У меня в голове есть воображаемая подруга, и мне нужно превратить её в настоящую. Она ходит по улицам Нью-Йорка, она одинока, прямо как я, но постойте, что я вижу? Она возвращается ко мне?... Воздушный шар моей женщины-мечты прямо передо мной, но он взрывается от его поведения.

Противостояние на озере Капоте, похоже, лишило его умственного равновесия. Если раньше его ум был хотя бы частично ясным, теперь ясность пропала начисто. «Нью-Йорк», кажется, потихоньку превращается в смутную концепцию. – Конечно, конечно, – бормочет он, когда я его спрашиваю. – Мы туда придём. Это как долины, – продолжает он, – это состояние ума. – Сейчас всё, чего он хочет, это мотель и телевизор – тот мир для него настоящий, а этот мир, населённый недружественными белыми леди, он хочет выключить, – и иногда мне кажется, что это всё так и останется, одно бездействие да телевизор и никакого прибытия, Одиссей без Итаки, без Пенелопы, а я, изгнанный Телемах, приговорён странствовать вместе с ним, вдали от места назначения, вдали от дома, вдали, приходится повторять, от девушек.

Я тут новенький. Я пытаюсь понять, как устроен мир, его мир, единственный доступный мне. Мир по Кишоту. Я пытаюсь осознать смысл понятия нормы, но он от меня ускользает. В телевизоре, поскольку (не имея выбора) я сейчас много смотрю телевизор, кажется, все знают, что такое норма, но в то же время никогда не соглашаются друг с другом. Чтобы докопаться до истины, я использую пульт.

– Вот это норма? – спрашиваю. – Диван в жилой комнате, за ним лестница, сбоку кресло, в кресле отец, мама на кухне, дети-подростки то прибегают, то убегают, то требуют сэндвичи, то ссорятся, но каждые тридцать минут за вычетом рекламы все обнимаются?

– Да, – отвечает он. – Нормальные люди так и живут.

– Или, – говорю, – это норма, когда диван в жилой комнате, за ним лестница, сбоку кресло, а большое возвращение громкой женщины прерывается анонсом с упоминанием братьев-мусульман и «Планеты обезьян»?

– Это не столь нормальная норма, – отвечает он.

Щёлк. Спортивный канал. Норма – это девять иннингов, четыре мяча, три страйка, кто-то выигрывает, кто-то проигрывает, ничьих не бывает. Щёлк. Норма – это ненастоящие люди, в основном богатые ненастоящие люди, занимающиеся любовью с рэперами и баскетболистами и считающие свою ненастоящую семью мировым брендом, как Пепси или Драно или Форд. Щёлк. Новые каналы. Норма – это оружие и нормальная Америка, которая хочет снова стать великой. А есть ещё другая норма, если у тебя кожа неправильного цвета, и другая норма, если у тебя хорошее образование, и ещё одна, если ты считаешь образование промыванием мозгов, и есть Америка, которая верит в прививки детям, и другая Америка, утверждающая, что прививки туфта, и всё, во что верит один нормальный, – ложь для другого нормального, и все они в телевизоре, смотря куда смотреть, так что да, путаница. Я действительно пытаюсь понять, что из всего этого – нынешняя Америка. Щёлк щёлк щёлк. В человека с сумкой на голове стреляет человек без рубашки. Жирный мужик в красном колпаке вопит перед мужчинами и женщинами, тоже жирными, тоже в красных колпаках, что-то про победу: «Мы необразованны и перекормлены. Мы гордимся хер знает чем. Мы едем в реанимацию и посылаем бабушку за пушками и сигаретами. Нам не нужны вонючие союзники, поскольку мы тупые, и можете у нас отсосать. Мы Бивис и Баттхед на стероидах. Мы пьём гербициды из банки. Наш президент выглядит, как рождественский окорок, и говорит, как Чаки. Мы Америка, сука». Щёлк. «Иммигранты ежедневно насилуют наших женщин. Нам нужны Космические силы, раз уж ИГИЛ в космосе». Щёлк. Норма – это Страна Вверх Ногами. Наши старые друзья теперь наши враги, а наш старый враг – наш приятель. Щёлк, щёлк. Любовь мужчин и мужчин, женщин и женщин. Короли пурпурных гор. Человек с автопортретом маслом и висящий в его комнате Иисус. Мёртвые школьники. Ураганы. Красота. Ложь. Щёлк, щёлк, щёлк.

– Норма не кажется мне такой уж нормальной, – говорю я ему.

– Такие ощущения вполне нормальны, – отвечает он.

И вот это вот мне вместо отеческой мудрости.

Тем временем вещи разваливаются на части, как и люди. Страны разваливаются на части, как и их граждане. Зиллион каналов, и ничто не может удержать их вместе. Там мусор, там же великие истины, и они сосуществуют на одном уровне реальности, подаются одинаково авторитетно. И как, спрашивается, юноше отделить зёрна от плевел? Как выбрать нужное? Каждое шоу на каждом канале твердит тебе одно и то же: основано на правдивой истории. Но и это не правда. Правдивая история теперь одна: правдивых историй не существует. Не существует больше правды, с которой бы все согласились. Так и голова разболится. Бум! Ну вот.

Ох.

Надо же было появиться в такое время.

Что-то идёт не так, даже я могу это сказать. Что-то совсем плохо, не только с ним, со всем миром за стенами комнаты мотеля. Какой-то сбой в пространстве и времени. Сама комната не меняется никогда, где бы мы ни были, какое бы название ни высвечивали буквы над крыльцом. В самой комнате вещи практически неизменны. Двуспальные кровати, телевизор, доставка пиццы, занавески в цветочек. В ванной пластмассовые стаканчики в пластмассовых пакетах. Маленький холодильник, пустой. Две лампы-ночника, одна горит (у его кровати), другая нет (у моей). Стены толщиной в лист бумаги, так что развлечений полно, если не хочешь смотреть телевизор. (Но мы хотели, мы всегда хотели.) Много крика. В комнатах мотелей люди пьют из бутылок в коричневой обёрточной бумаге, а потом орут, выплёскивают печаль своего одиночества в пустую ночь, а ещё они орут друг на друга (если путешествуют не в одиночку), или в телефонную трубку, или на персонал мотеля. (Персонал немногочисленный, обычно пожимающий плечами, изредка быстро-водворяющий-тишину крупный и угрожающий, но чаще похожий на Тони Перкинса. Чёрные, белые, испаноязычные, южноазиатские Тони Перкинсы «Бейтс мотелей» с едва заметными загадочными нервными улыбочками. Я бы их боялся. Я их боюсь. Я начинаю говорить тише.) Секса меньше, чем вы думаете. Совсем немного, в основном по обязанности, в основном платный, цена, видимо, невысока. Говорю «видимо», поскольку на данный момент секс лежит за пределами моего личного опыта. Будь у меня кредитная карточка, это можно было бы исправить. Он до сих пор не снабдил меня полезным пластиком. Так что остаюсь трагичным, озлобленным девственником.

Чего там вдоволь, так это храпа. Музыка американского носа внушает благоговение. Пулемёт, дятел, лев MGM, барабанное соло, рычащий пёс, лающий пёс, свисток, мотор на холостом ходу, турбодвигатель гоночной машины, икота, хрюки SOS – три коротких, три длинных, три коротких, – долгое ворчание океанской волны, угрожающие раскаты грома, короткий сонный чих, двухтональный выкрик теннисиста, простой, он же садовый храп типа «вдох-выдох», вечно удивляющее беспорядочное всхрапывание с непредсказуемыми, случайными промежутками, мотоцикл, газонокосилка, отбойный молоток, шкворчащая сковородка, горящее бревно, стрелковый тир, зона боевых действий, ранний петушок, соловей, праздничный салют, туннель в час пик, дорожная пробка, Альбан Берг, Шёнберг, Веберн, Филип Гласс, Стив Райх, контур обратной связи, статические разряды ненастроенного радио, гремучая змея, предсмертный хрип, кастаньеты, стиральная доска, рокот. Вот мои ночные друзья, эти и другие. К счастью, я благословлён даром сна. Закрываю глаза и отключаюсь. Снов не помню никогда. Думаю, я пока не обладаю способностью видеть сны. Подозреваю, что я лишён воображения. Похоже, я просто экранная копия.

Но ещё больше нервирует то, что мир за стенами комнаты мотеля совершенно перестал быть однозначным. Я сейчас скажу всё прямо, пусть вам и покажется, что уже не только у папы К крыша поехала. Вот: Когда я просыпаюсь утром и открываю дверь комнаты мотеля, я не знаю, какой город окажется снаружи, какой день недели, какой месяц. Неизвестно даже, в каком штате мы окажемся, хотя на этот счёт настроение у меня штатное, благодарю вас. Мы как будто стоим, а мир движется мимо нас. А может, мир – это телевизор, и я не знаю, у кого пульт. Тогда, может, есть Бог? Это он тот третий? Бог, который со мной, и со всеми другими, если уж на то пошло, и произвольно меняет правила? Я думал, есть правила насчёт того, чтобы менять правила. Я думал, если даже я соглашаюсь с тем, что кто-то дробь что-то создало всё это, разве это что-то дробь кто-то не связан законами творения после того, как оно дробь он закончил творить? Или он дробь оно может просто пожать плечами и сказать: всё, отныне никакой гравитации – и привет, мы все уплываем в космос? И если такая сущность – давайте называть её Богом, почему нет, это вполне общепринято – действительно может менять правила просто под настроение, нужно понять, какое именно правило изменяется здесь и сейчас. Есть правило, что физические отношения между местами должны оставаться постоянными, и если хочешь попасть из одного места в другое, тебе нужно преодолеть одно и то же расстояние, и точка, всегда и навеки. Можно было бы подумать, что это чертовски непреложное правило, иначе что будет со всеми дорогами и поездами и самолётами? Вот, скажем, ты решил жить подальше от тёщи, так далеко, как только можно, а потом бац, просыпаешься, открываешь дверь, а она стоит у тебя на пороге с пирогом в руках, потому что её дом только что переехал на другую сторону улицы? Как мы вообще поймём, что такое посёлок, что такое город, если мотели могут перемещаться в пространстве и времени? Что будет с переписью населения, с избирательными списками? Коллапс всей системы, не так ли? Этого Ты хочешь? Ты как безумный сантехник с кувалдой в старом анекдоте, который крушит туалеты в офисе и умывальники на вокзале и везде пишет лозунг, как там, если бачок нельзя поменять, его нужно разрушить. Господи Иисусе. Прямо за дверью моего мотеля происходит конец света.

Вот, скажем, сегодня. С утра.

Вчера вечером я ложусь спать в «Друри-инне» в Амарилло, Техас (нас. 199 582, если это ещё что-то значит), и снится мне вчерашняя выставка «кадиллаков» на ранчо у шоссе 66, все эти плавники Эльдорадо пятидесятых, ныряющие в, а может, выныривающие из техасской почвы, Cadillac, Cadillac, long and dark, shiny and black, спасибо, Брюс, он поёт в моём сне: когда помру, приятель, зашвырни меня в бак и отвези на свалку меня и мой «кадиллак». Амарилло сам похож на какой-то дикий сон, прикинь, они там собирают в полях гелий и делают в Пантексе ядрёну бомбу, они консервируют кучу мяса и едят кучу говядины, они обнаружили потерявшегося дружка Эммилу Харрис за игрой в пинбол, и они все встречаются на ранчо «кадиллаков». Чудесный сон, должен вам сказать. Быстрые машины, высокое небо, горячие девчонки в подрезанных джинсах танцуют, нацепив ковбойские шляпы. Вот что я люблю. А потом я просыпаюсь, выглядываю наружу и чуть не грохаюсь в обморок. Я на балконе примерно десятого этажа – вместо первого этажа и машины, припаркованной прямо за окном. Голова кружится. Где я? Где это, только точно? И ещё страшнее: Когда это? Потому что там, над преображёнными улицами того, что уже совсем не похоже на Амарилло, гордо возвышается старый Всемирный торговый центр собственной персоной. Да, тот самый, по которому ударили самолёты. Башни-близнецы, вот только там лишь один близнец. Невозможно, но он там. Так что, может, мы каким-то образом совершили путешествие сквозь пространство и время и оказались в Нью-Йорке, но не в Нью-Йорке сейчас. В Нью-Йорке тогда. Мы как-то вернулись в тот ужасный день, и Южная башня уже упала, поэтому я её не вижу.

Но.

Это вообще не похоже на Нью-Йорк, ни в какой момент его истории. Это другое место. Стоящая там башня недостаточно высока. Всё усохло, пока я не смотрел? Дорогая, я уменьшил мир? Я зову его, заставляю вылезти из постели и взглянуть. – Где мы, чёрт возьми, – спрашиваю, – и как мы сюда попали? – Я перепуган до смерти, и он слышит страх в моём голосе.

– Талса, Оклахома (нас. 403 090), – говорит он добрым, успокаивающим отцовским голосом. – Какие-то проблемы?

Я не верю своим ушам. – Да, – говорю, – проблема. Что случилось с Амарилло? Разве это не «Друри-инн» в Амарилло? Разве это не то место, куда мы заселились вчера вечером? И кстати, откуда здесь взялась Башня-близнец?

– В Оклахоме Друри не работают, – говорит он. – Это «Талса Дабл-Три».

Кидаюсь к нему, хватаю блокнот рядом с телефоном. Читаю: Double Tree by Hilton, Tulsa. Я схожу с ума. Теперь что, и такое возможно?

Он ведёт себя так, словно ничего не произошло. – Да, мы сюда приехали, – говорит, – ты спал, не помнишь? В лифте тебе очень понравилось, так высоко, и ты отрубился. Странно, что ты совсем ничего не помнишь.

Смотрю на него пристально. Пытаюсь понять, не дурит ли он меня. – Это уже не первый раз, – говорю.

– Что «это»? – спрашивает.

– Сдвиг пространства, – отвечаю.

Он просто качает головой. – Выпей кофе, – говорит. – Способствует ясности мысли.

– Какое сегодня число? – спрашиваю, и он отвечает. Ещё хуже. Сегодня не день после вчерашнего. Как мы угодили в 11 сентября? Херня какая-то.

И, естественно, какая-то часть меня думает: Возможно, я не настолько человек, как мне кажется. Возможно, есть пробелы, моменты несуществования, баги в программе. Возможно, я просто застываю, как изображение в FaceTime, когда сеть слабая, а потом снова размораживаюсь. Он хочет, чтобы я думал так? Поскольку в этом случае мне постоянно нужно подстраиваться под него, он этого хочет, ему нужен почтительный ребёнок, а не мыслящий независимо? Я становлюсь параноиком? Готов спорить, да. А потом в голову приходит что-то ещё худшее. Эта моя инсула работает сверхурочно и выдаёт одни лишь плохие новости. Может, моя инсула считает, что вот так обстоят дела в сегодняшней Америке: что для некоторых из нас мир утратил смысл. Возможно всё. Здесь может быть там, тогда может быть сейчас, верх может быть низом, правда может быть ложью. Всё вокруг скользит, и зацепиться не за что. Всё трещит по швам. Некоторым из нас, начавшим видеть, что происходит, остальные кажутся слепцами. Или твёрдо решившими ничего не видеть. Они просто пожимают плечами, обычное дело, Земля по-прежнему плоская, никакой климат не меняется. Внизу по улицам разъезжают сотни машин с такими пожимателями, пожиматели-пешеходы идут на работу, призрак Вуди Гатри разгуливает по шоссе и поёт, что эта страна создана для тебя и для меня. Даже до Вуди не дошли слухи о конце света.

– Так или иначе, – говорю я, – вот это ты не объяснил.

Показываю на башню, призрак другой башни, что она делает в этой сраной Оклахоме. И конечно же, у него тут же находится объяснение. Она широко известна, у неё есть название и адрес, её построил тот же архитектор, Ямасаки, её так и задумали, как уменьшенную копию. Пойдём, малыш. Не на что тут смотреть. Успокойся. Пойдём поедим яичницу.

Я начинаю понимать, как люди приходят к религии. Просто чтобы у них было что-то твёрдое, то, что не превратится без малейшего предупреждения в скользкую змею. Что-то вечное: когда не можешь доверять сам себе, сколь утешительно проснуться в том же городе, в каком заснул. Метаморфозы пугают, революции в конце концов убивают больше людей, чем свергаемые ими режимы, перемены совсем не так хороши, как постоянство. Не знаю, сколько народу начало видеть то, что вижу я, чувствовать то, что чувствую я, но готов спорить, я не одинок. А значит, вокруг полно перепуганных людей. Масса устрашённых визионеров. Даже пророки, когда их видения заговаривали с ними, поначалу думали, что сходят с ума.

Он тоже перепуган. Папа К. После озера Капоте с его вечной невинной верой в людей что-то случилось. Может, для него ещё не всё рухнуло, пока ещё нет, но он потрясён, я знаю. Посмотрим, как он двинется дальше. Если двинется. Я слежу за ним.

А ещё я начинаю искать тех людей. Тех, похожих на меня, с обратным отсчётом в глазах.

[продолжение в следующем номере]

[все главы: https://mr-stapleton.livejournal.com/tag/quichotte]

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened