mr_stapleton

Categories:

Салман Рушди. Кишот. Глава шестая

Salman Rushdie. Quichotte

© Salman Rushdie, 2019

© Александр Андреев, 2020, перевод

Глава шестая

Санчо, воображаемый сын Кишота, пытается понять свою природу

Санчо Смайл. Так меня зовут. Это понятно. Но есть куча всего совершенно непонятного. Я даже не знаю, действительно ли я здесь, по правде говоря. Во-первых, я чёрно-белый в разноцветной вселенной. Смотрю на своё лицо в зеркале, и оно кажется не лицом, а фотографией лица. Что я чувствую по этому поводу? Второй класс. Низшая лига. Вот что. Дальше: кажется, сейчас меня не видит никто, кроме него. Моего «отца». Только он меня видит. Я знаю, что невидим, потому что когда мы идём в «сабвэй» в Моркрофте, Вайоминг, где я родился, и он спрашивает, взять ли мне что-нибудь, газировку, сэндвич, люди на него оглядываются. Так оглядываются на сумасшедших. Как будто он разговаривает сам с собой, и мне хочется крикнуть: «Посмотрите на меня. Я стою вот тут». Но, очевидно, другие люди не могут меня чувствовать. Я, как там это слово. Незаметный.

Я подросток, которого выдумал семидесятилетний. Видимо, я должен звать его «папа». Но вот ведь штука. Как я могу правильно чувствовать, как там это слово. Сыновние чувства. Когда мы только познакомились. Я с ним не рос, мы не играли в мяч в парке, или что там папа и сын делают в настоящем мире. Я просто здесь, бац, вот меня нет, а через минуту я уже есть, и что я должен чувствовать? Любовь с первого взгляда? Не думаю.

Вот ведь проблема.

Я связан его границами. Привязан к нему. Полагаю, другие дети со своими папами такого не чувствуют. Что когда я отхожу от человека, который меня создал, когда я на некотором расстоянии, я чувствую себя, как это сказать. Вне зоны. Как будто сигнал пропадает, или вот-вот пропадёт. Если я пытаюсь отойти от него, если мне нужно на секундочку побыть одному?, чтобы он не стоял вечно у меня над душой?, если отхожу слишком далеко, я начинаю – не знаю, как это сказать – слабеть. Какие-то части меня становятся неподвижными. Я выгляжу, как плохая телевизионная картинка. Прерывающаяся. Это пугает. Приходится возвращаться к нему, чтобы вернуть хорошее разрешение. Приходится возвращаться и быть рядом, иначе меня тут может вообще не стать. Вот это ощущение мне совсем не нравится. Быть прикованным к другому человеческому существу, как имущество. Для этого я знаю слово.

Рабство.

И ещё, не хочу, чтоб это звучало как жалость к себе, но у меня нет матери. Я много думаю о материнской любви, какой она бывает, мать, мама, когда ерошит мне волосы, и её грудь для меня как подушка.

Я кое-что знаю. Довольно сложные вещи. Но откуда всё это знаю я, сын-подросток семидесятилетнего мужчины, только вчера родившийся? Кажется, ответ такой: я знаю то, что знает он. Когда я прислушиваюсь к себе, я слышу его книжную учёность, слышу его телевизионные шоу – я знаю их так, словно сам смотрел. А если всмотреться в себя, я вижу его воспоминания так, словно они мои – как он маленьким мальчишкой упал с дерева, и ему на голову накладывали швы, как он, девятилетний, поцеловал австралийскую девчонку и порезал язык об её брекеты, воспоминания о падениях с велосипеда, о школьных наказаниях, о маминой готовке. Все его воспоминания гнездятся в моей голове.

И ещё кое-что. Очень странная вещь. Иногда, когда я тут шарю в своей голове, используя слова, которые он дал мне, и знания, которые он мне передал, находя воспоминания, которые на самом деле его воспоминания, читая историю его жизни, которую я мог бы назвать своей, если бы не был достаточно сообразительным... лишь иногда, не каждый раз... у меня возникает совершенно чумовое ощущение, что тут есть кто-то ещё. Безумие, да? Я такой же безумный, как он, старик. Но этот третий – кто это, что это? Я собираюсь сказать всё так, как оно ко мне приходит, хотя это не имеет смысла и делает меня... не заслуживающим доверия. В такие моменты, когда у меня возникает ощущение присутствия незнакомца, мне кажется, будто кто-то есть под дробь позади дробь над стариком. Кто-то – да – создающий его так же, как он создал меня. Кто-то, вкладывающий свою жизнь, свои мысли, свои чувства, свои воспоминания в старика так же, как старик вложил всё это в меня. А тогда чью жизнь я тут вспоминаю? Старика или призрака?

Это сводит меня с ума. Кто там снизу дробь сверху дробь внутри? Кто ты? Если ты его Создатель, то что, и мой тоже?

Для этого есть имя. Для того, кто стоит за историей. У старика, Папы, есть много всего на этот счёт. Кажется, он не верит в подобное существо, не ощущает его присутствие так, как я его ощущаю, но всё равно его голова полна мыслей об этом существе. Его голова, а значит, и моя голова. Мне приходится сейчас об этом думать. Я просто скажу, наконец, прямо: Бог. Может, мы с ним, Бог и я, поняли бы друг друга, может, нам было бы о чём поговорить, потому что, ну, мы оба воображаемые.

Если тебя вообразили, значит ли это, что потом ты можешь просто быть? Если бы я знал, как до него добраться, до Бога, я бы его об этом спросил. И ещё, чувствует ли он себя видимым? Я понимаю, многие рассказывают, что говорят с ним каждый день, гуляют с ним и т.д., но делает ли он это на самом деле? То есть появляется ли рядом с ними на тротуаре, смотрит ли на приближающихся пешеходов. Что-то сомневаюсь. Я вот тут пытаюсь сделать так, чтобы люди на меня не наступали, потому что я незаметный. См. выше.

Даже у Бога есть мать. Вот и разница между нами. Использую-ка множественное число. Даже у богов есть матери. Святая Мария, богородица. Ещё Адити, мать Индры. Ещё Рея, мать Зевса. Если бы я знал, как до них добраться, я бы спросил их о преимуществах материнской любви. Были ли они близки? Было ли это прекрасно? Они разговаривали? Предлагали ли они материнское наставничество, и было ли оно с благодарностью принято? Использовали ли они грудь как подушку?

А ещё вопросы о происхождении: Есть ли у матерей матери? Я в замешательстве. Может, до матери нет ничего, никакого времени или пространства, в которых могло быть что-то, до самого Рождения – а потом всё сразу? Я спрашиваю потому, что у меня есть только он, Папа, но до него, видимо, ещё отец и ещё, родил родил родил. Но я: меня он сделал сам, используя, как там это слово. Партеногенез. Водяные блошки, скорпионы, наездники и я. И боги так тоже могут. Дионис родился из бедра Зевса. Но он, Папа, совсем не похож на бога. Я говорю это не для того, чтобы грубить, а потому, что это очевидно. Он не существо с Олимпа.

Пора быть построже к себе. Посмотри правде в глаза, Санчо. Возможно, за этой историей нет ничего дробь никого. Просто иллюзия. Двоится в глазах. Эхо-камера. Дежавю. Не знаю, как это назвать. Просто он, Папа, становится эхом самого себя. Вот и всё. Для меня сойдёт. Дальше только безумие, оно же религия. Одного свихнувшегося старого глупца в машине вполне достаточно.

Однако: я оставляю за собой право подумать об этом ещё.

Что-то с ним наверняка случилось в какой-то момент. Что-то у него где-то пошло не так. Это закопано глубоко, но я ищу. Я заглядываю за Розанну, за Элен и Вупи и караоке «Карпул», и за всё прочее. У него в голове столько книжного знания под телевизионным, и оно выходит у меня изо рта, а я никогда не видел книги, у которой на обложке не было бы красотки, желательно не полностью одетой. «Максим», «Спортс иллюстрейтед» с моделями купальников – вот мои представления о книжках. Я просматриваю их, чтобы знать, что происходит. Да и тех я просмотрел не так много, слишком краток пока период моего пребывания на планете. Но у него в голове целая огромная библиотека длинных слов – и что он со всем этим делает? Пересматривает старую научную фантастику про близкие контакты и конец света. И «Специальный корпус», он влюбился бы в Маришку Харгитей в роли Оливии Бенсон, если бы уже не втюрился в мисс Сальму Р, американскую Опру 2.0, специально заточенную для молодого поколения.

Что касается Маришки, тут я вижу портал в тёмную материю. На этой страничке Pinterest его памяти закреплён комментарий. Его матери не стало, когда ему было три года, точно как Маришке, когда умерла её мама Джейн Мэнсфилд. Но без ужасной автокатастрофы. Рак, и всё. Я могу говорить так спокойно, «всего лишь рак», потому что полагаю, что такому вымыслу, как я, болезни не грозят. Так что плевал я на рак. Я его презираю. Но, конечно, ужас для Маришки в три года и для Джейн в тридцать четыре. На американском шоссе 90, к западу от моста через Ригулиз, и будущая Оливия в проклятой машине. Это жуть. Я это вижу. И для него тоже. Он был в больничной палате, как будущая Оливия на заднем сиденье машины. Или не совсем так. Но похоже. Когда мать умирала, он держал её за руку. Трёхлетка, в тот миг, когда её не стало, он уронил руку и выбежал из комнаты с криком «это не она!».

Я его вижу. Мальчика на холме в Бомбее. Что я знаю об этом городе? Ничего, кроме того, что видит он. Смерть его матери, рыдания отца-художника, он сам, молча застывший с сухими глазами. А затем он теряет не только мать, но и дом, Бомбея больше нет, отец-художник не в состоянии оставаться дома, уезжает на запад, и вот уже Париж. Мальчик болен тоской по дому. Болен по-настоящему. У него пальпитация и аритмия. Париж ему не нужен. Ему нужна мать. Ему нужно, как там это слово. Кулфи*. Из лотка рядом с, как его. Чаупати. Он хочет играть в Бабушкиной Туфельке в, как там его, парке Камала Неру. Нет уже этих мест. Кто он теперь, француз? В квартире у Люксембургского сада, слушает «Дон Кихота» на отцовском проигрывателе? Он не чувствует себя французом. Его отец не выносит печали – печали сына или своей собственной – и отправляет его в школу-пансион в Англию. Я его вижу. Мальчишка из тропиков в холодном плену Мидлендс. Он смотрит на расистские слова, нацарапанные на стене его крохотной комнаты-студии, «воги убирайтесь домой». Он смотрит на хулигана, стоящего с карандашом в руке, застигнутого на месте преступления. Затем следует акт насилия. Он хватает мелкого хулигана, хватает его за воротник рубашки и за брючный ремень, подхватывает и таранит его головой расистские слова. Нокаут. Он думает, что убил засранца, но нет, не повезло. Тот открывает глаза и уползает, в ближайшее время он такого не повторит. Но место мелкого хулигана займут другие.

Итак: он способен на внезапное насилие. Или был способен, однажды.

Я его вижу. Он смотрит на своё вдумчиво написанное сочинение по истории. Кто-то пришёл, пока его не было, порвал написанное на мелкие клочки и сложил их аккуратной кучкой на столе. Я вижу, как он пишет письма отцу, письма, наполненные вымыслом. «Сегодня я набрал тридцать семь ранов и поймал три мяча в слипах». Он не умел играть в крикет, но в письмах был звездой. Вот что он никогда не говорил отцу: В английской школе-пансионе можно совершить три преступления. Если ты иностранец, это первое. Умный – второе. А плохой спортсмен – три попадания, выбываешь. Ты можешь выйти сухим из воды с двумя из трёх, но не со всеми тремя. Если ты умный и иностранец, но хорошо играешь в крикет, если можешь набрать тридцать семь ранов и поймать три мяча в слипах, ты в норме. Если ты плохой спортсмен и умён, но не иностранец, тебя извинят. Если ты иностранец и плохой спортсмен, но не умён, и это простят, сойдёт. Но он выбил тройной экспресс. Я вижу, как в своей студии через стены толщиной в лист бумаги он слушает белых мальчишек, злословящих про него в соседней комнате. В его школе не было телевизоров, которые мальчики могли бы смотреть. Телевидение в его жизни появилось позже. В школе он шёл один в библиотеку, а потом садился один в комнате, нырял в книжки издательства Голланца в жёлтых обложках и уносился в придуманные миры и альтернативные вселенные, подальше отсюда, через галактики, в межзвёздное пространство.

Я его вижу. Он первый и последний человек. Он исследователь, стоящий на вершине ледника Снайфедльсйёкюдль в Исландии и следящий за движением тени от пика, пока она не покажет на дыру, ведущую к центру Земли. Он на борту подводной лодки под названием «Наутилус», плывущий двадцать тысяч лье под водой с капитаном, чьё имя означает Никто. Он полководец на марсианской горе, наблюдающий за продвижением вражеской армии по красной пустыне. Он повстанец в лесу, заучивающий наизусть «Преступление и наказание», потому что ради выживания нужно выучить наизусть все великие тексты, так как все настоящие книги сжигают; температура возгорания бумаги составляет двести тридцать два целых семьдесят восемь сотых градуса Цельсия, или 451 по Фаренгейту. Он человек с вживлённым в лоб диском, ярко светящимся, когда его сексуально тянет к женщине, это нормально, у всех такие есть, так что все знают, кто от кого включается, и можно сразу отправляться на охоту, не тратя время на флирт и соблазнение. Он человек с собакой, случайно попадающий в странное явление под названием хроно-синкластический инфундибулум, в результате чего они оказываются навеки размазаны в пространстве и времени. Он диспетчер НАСА в состоянии крайнего возбуждения, поскольку с ним связалось инопланетное летающее блюдце, на борту которого люди, очень похожие на землян, он направляет их к земле, но озадачен, поскольку не может их увидеть, а потом они приземляются и тонут в луже прямо на месте приземления, потому что они крошечные, и их космический корабль крошечный, и пока они тонут, диспетчер выбегает на лётное поле, наступает ногой в лужу и втаптывает их в землю. Он инженер по вычислительной технике, улетающий из тибетского монастыря, установив там суперкомпьютер, который сосчитает девять миллиардов имён Бога, после чего, говорят, вселенная выполнит своё предназначение и перестанет существовать. Он смотрит в иллюминатор, зная, что суперкомпьютер завершил подсчёт, и видит, как одна за другой, почти незаметно, гаснут звёзды.

Он часто упоминает те две истории, крошечных тонущих инопланетян и девять миллиардов имён. А упоминая вторую, говорит ещё вот что, каждый раз говорит: девять миллиардов имён могут и не быть целью вселенной. Ей может быть создание одной идеальной любви, то есть, проще говоря, его предстоящего счастливого союза с мисс Сальмой Р.

Так что же случится в том невероятном случае, если его квест увенчается успехом? Я спросил его об этом прямо. Он думает, что мир подойдёт к концу?

Очевидно, ответил он. Одна за другой, почти незаметно, звёзды начнут гаснуть.

Я его вижу. Прежде всего, он Бильбо/Фродо, сегодня ему сто одиннадцать, неудивительно, что он мечтает о путешествии. Дорога идёт всё дальше и дальше. Я вижу его невидимым, надевающим Кольцо на палец. Ash nazg durbatuluk, ash nazg gimbatul, / Ash nazg thrakatuluk agh burzum-ishi krimpatul. Он всей душой мечтает о невидимости. Он хочет исчезнуть. Отсюда и его желание идти за блуждающей звездой. Я уменьшусь, и уйду на запад, и останусь Галадриэлью. Об этом он мечтает. Уменьшиться и уйти на запад. Быть невидимым, незначительным, идти куда хочется, оставаться собой, брать то, что даёт жизнь, может, побирушкой, как монах или саньяси. Может, даже вором. Что там у него в его карманцах? Вором, вором. Бэггинс... как мы его ненавидим.

Тогда в ходу были футболки: ФРОДО ЖИВ, ВПЕРЁД ГЭНДАЛЬФ, он носил их все. Уже тогда ему нужен был свой крестовый поход. Есть люди, испытывающие внутреннюю потребность придать бесформенной жизни форму. Таких людей всегда привлекает идея квеста. Она позволяет им не страдать от агонии при мысли об этой, как там это слово. Бессвязности.

«Шеви» проезжает через резервацию Уте-Маунтин. На север по шоссе 491: Йа-та-хей (нас. 580) > Тохатчи (нас. 1 037) > Каньон Древних. Как мы сюда попали? Кто знает. Не спрашивайте меня, я не следил. Я нырял внутрь своей головы, которая одновременно и его. И вот что он мне говорит. Прежде, чем начинать своё нелепое преследование, он хочет совершить процедуру внутреннего очищения. Он продолжает говорить, что мы в индийской стране, хоть я и прошу его прекратить повторять эту шутку, она просто не работает. Он хочет сесть, скрестив ноги, в самом сердце сердца страны и воззвать к праотцам квеста. Я не знаю, о ком он говорит. Да, знаю. Вот оно. Он думает о Ясоне, поплывшем на «Арго» в Колхиду за золотым руном, и о сэре Галахаде, единственном рыцаре круглого стола, достаточно чистом душой, чтобы увидеть Грааль. Его башка набита подобной чепухой. Путешествие Тридцати Птиц в поисках Симурга, птицы-бога. Подъём пилигрима Христиана в Небесный град. И, конечно же, поиски женщин. Рама ищет свою похищенную Ситу, водопроводчик Марио проходит все уровни, чтобы вырвать принцессу Пич из рук злодея Боузера, а итальянский поэт, Д. Алигьери, путешествует через Ад и Чистилище, чтобы найти свою божественную Беатриче в Раю.

Да, и ещё. Надеюсь, меня он очищать не собирается. У меня нет проблем с тем, чтобы остаться нечистым. Это можно понять? Я не ангел, и не хочу им быть. Вы знаете, кем я хочу быть. Человеком. На добро мне вообще-то плевать.

Пусть себе едет. Я копаю глубоко, глубже всех историй. Что-то с ним наверняка когда-то случилось.

Я его вижу. Он усердно занимался в школе, прятался в учёбе и в литературе, довёл свою стипендию до заоблачных высот, и тут, во Флатландии/Ватерландии, когда в болотных зеленях бежмя лохматыми ногами в погоню устремилась мышь, случился кризис. Вот сцена во всей красе. Его отец-художник заявился в город. Позови полдюжины друзей, сказал он. Угощаю ланчем. А за ланчем, на который послушно пришли друзья прилежного сына, две самые симпатичные девушки (будущий видный онколог и будущий профессор изящных искусств) сели по обе стороны от родителя, и тот начал под столом бесстыдно поглаживать им коленки и ляжки. Сначала они терпели молча, не желая унижать друга публичными обвинениями его отца. Но в конце концов его руки зашли слишком далеко и слишком нагло, и тогда они вскочили и выговорили ему, Прото-Онковрач и Прото-Искусствовед, яркие, покрасневшие, взбешённые, прекрасные, грустные. А через миг и он, униженный сын, тоже вскочил и начал орать. Он помнит все свои слова до единого, я слышу, как они отдаются эхом в моих ушах, оглушая меня, навек разрушая ещё остававшуюся связь между отцом и сыном. Я его вижу. Как сын, он порвал отношения с отцом, а теперь, как отец, хочет создать отношения с сыном. Таким образом, я оказываюсь последействием давно минувших дней, следствием распутства его отца. После этого ни отец с ним ни разу не заговаривал, ни он, Папа К, не пытался наладить общение. Он закончил школу с отличными оценками, но отец не пришёл на выпускной. А после этого в какой-то момент он вышел на дорогу и начал странствовать, и так начался его долгий упадок, а под конец появилась работа на Смайл Парафармасьютикалз, а потом потеря работы, и моё прибытие, оп, и вот мы здесь.

Почти, но не совсем. Целая область его памяти мне недоступна. Я чувствую там боль, и испытанную, и причинённую. Там много всего, возможно, всё самое важное, возможно, вся его сущность заперта в этом пространстве. Это делает его, как там это слово. Загадкой. Там тьма загнана в угол, там спрятаны шифры, способные взломать шифры. Я хочу проникнуть туда, внутрь. Нет, не хочу. Да, хочу.

Потом отец-художник умер. Примирения у смертного одра не случилось. Печальная история. Он потерял мать, дом, достоинство, отца, ощущение цели в жизни. Но теперь у него снова есть цели, хоть и безумные. Я и мисс Сальма Р. Один из нас не существует, другой находится за пределами досягаемости. Это будет его последний акт.

Я его вижу. Он до сих пор прячется в фэнтези и в научной фантастике. «F&SF»... старый добрый журнал. Я нашёл там память о нём, а заодно и о других старых журналах, один назывался «Astounding», другой «Amazing». И писатели Золотого века. Фредерик Пол и С.М. Корнблат. Джеймс Блиш. Клиффорд Д. Саймак. Л. Спрэг де Камп. А теперь ещё и кино дробь ТВ. Отсюда и вся эта чушь про Доктора и ТАРДИС. Он видит себя в кинохронике. Когда он за рулём, он Лемми Коушен в своём «форде гэлакси», въезжающий в les environs d’Alphaville. Или: он в космическом корабле, сражающемся с негодяем-компьютером. Или: о Боже, ему словно тридцать лет, и он поднимается на борт инопланетного материнского корабля вблизи, о Боже, Боже, Моркрофта, Вайоминг, у Дьявольской башни... в точности там, где Персеиды исполнили желание старика, и я постепенно возник, чёрно-белый, на пассажирском сиденье его машины.

Даже моё рождение, моя личная история происхождения, коренится в фантазии. Так что же я такое? Близкий контакт какой там степени? Да. Знаю. Третьей.

Где мой материнский корабль?

Его частые печали, его редкие радости, его редкие подъёмы, его частые провалы – теперь это моя вторая натура. И вот мы едем в его машине, и он хочет, чтобы поездка связала отца с сыном. Но на деле-то я скорее его клон, его более молодой клон, и если ему нужна связь со мной, это вроде нарциссизма, так? Это как звук, стремящийся к связи со своим эхом. Это как попытка стать ближе к своему долбанному отражению, то самое, о чём вообще вся история Нарцисса. Понимаете, как я это узнал? Я знаю всё, что знает он.

Итак: Джеппетто. Я думаю о Джеппетто дробь Пиноккио. Кукольник хотел сына, поэтому вырезал его из полена. Мой старик – выговорить «папа» всё ещё трудно – хотел сына, поэтому переплюнул кукольника и вырезал меня из метеоров и воздуха. И представляете? Как длинноносый Пиноккио, я собираюсь превратиться в настоящего живого мальчишку. Мне даже не нужна голубая фея, хотя если встретится, воспользуюсь, ясное дело. Воспользуюсь всем, что под руку попадётся. Пора уже прекращать всю эту хрень типа «он один может меня видеть». У меня большие планы. Я собираюсь довольно скоро, как там это слово. Материализоваться. Видимый всем и каждому, ущипнёте, будет синяк, уколете, потечёт кровь. Я освобожу себя собственной силой воли. Операция типа «вытащи сам себя из воды за волосы». Работёнка вроде «прицепи мои стропы к небу и дёрни». А ниточек-то на мне нет.

Одна история в его голове мне нравится. Человеческая тень где-то, может, в Африке?, отрывается от человека и идёт дальше сама по себе, путешествует по миру. Да, ещё один путешественник, верно, ещё одна дорожная история. Когда тень возвращается, человек собирается жениться на принцессе, но тень, точно такая же, как он, как две капли воды, как его тень, да?, повидала свет, стала искушённой, космополитичной, выглядит теперь как человек, и убеждает глупую принцессу, что это она, тень, и есть на самом деле настоящий человек, а человек – всего лишь тень. Настоящий человек, говорит ей тень, сошёл с ума и считает себя человеком. Принцесса и тень швыряют изначального человека в тюрьму, его казнят, и принцесса выходит замуж за тень. Возможно, в истории всё не совсем так, но у меня есть только версия из его памяти, вот такая. Вау. Крутая история. И вот мы здесь: я – тёмная тень, а старик гоняется за своей принцессой. И, возможно, мне суждено стать человеком и увести у него девчонку. Возможно, его судьба – быть отвергнутым и умереть.

Мне это нравится. Такая возможность существует. Я её пока отложу, подумаю о ней, а если представится шанс, знаете что? Надо хватать удачу за хвост, когда она рядом.

Знаю, что вы думаете. Возможно, я не так уж хорош. Но знаете что? Я сюда не просился. Меня импортировали. Посадили на корабль и перевезли через бурный океан в бухту Чарльстона. Но рабство отменили, так? У меня были ниточки, но теперь я свободен.

Знаете, когда у него день рождения? Июнадцатого, в День освобождения рабов. День Свободы в Конфедерации. Это знак. Данная тень намерена освободиться. А если я замахнусь на принцессу, следите за мной. Вот и всё, что я пока скажу. Просто смотрите, как надо.

*Кулфи – мороженое (прим. перев.)

[продолжение в следующем номере]

[все главы: https://mr-stapleton.livejournal.com/tag/quichotte]

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened