mr_stapleton

Category:

Салман Рушди. Кишот. Глава четвёртая

Salman Rushdie. Quichotte

© Salman Rushdie, 2019

© Александр Андреев, 2020, перевод

Глава четвёртая

Сестра Брата вспоминает их ссору и оказывается вовлечённой в новое препирательство

Англия – другая страна. Там всё делают по-другому.

Да: нам придётся прожить какое-то время среди англичан, народа, долго считавшегося самым прагматичным и здравомыслящим, ныне, увы, разорванного на куски диким, вызванным ностальгией решением относительно его будущего; а именно в Лондоне, некогда приятнейшем из городов, но теперь изуродованном пустыми многоквартирными домами заграничных богачей, китайцев, русских, арабов, поместивших свои деньги в эти здания, словно деньги были армадами невидимых автомобилей на странных парковках; в Лондоне, на улице в западной части города, в квартале, некогда известном длинноволосой богемой, выходцами из Вест-Индии и причудливыми магазинчиками, но ставшем дороговатым для всех, кроме обладателей аккуратных коротких стрижек, на смену причудам пришли безликие фасады ателье и шикарных кормушек, а давно вытесненные на обочину уроженцы Вест-Индии теперь, вследствие дикого, вызванного ностальгией решения относительно будущего страны, вновь ощущали неуверенность и враждебность. Раз в год на улицах квартала гулял карнавал по обычаям далёких Ямайки и Тринидада, но смешанная культура, апофеозом которой выступал карнавал, уже изменилась и служила, как с огорчением считали некоторые, лишь печальным напоминанием о временах до разлома страны надвое. Но надо признать: и две другие страны, о которых у нас идёт речь, перенесли ужасный разлом, терпели такие же несогласия и ещё больше насилия. В одной из этих других стран белые полицейские то и дело убивали чёрных граждан, или задерживали их в холле отеля за преступный звонок маме, а детей убивали в школах благодаря конституционной поправке, упрощавшей убийство детей в школах; а в другой стране фанатики священных коров линчевали мужчину за преступное хранение на кухне мяса, которое они сочли говядиной, а восьмилетнюю девочку из мусульманской семьи изнасиловали и убили в индуистском храме, чтобы преподать мусульманской части населения урок. Так что, возможно, эта самая Англия оставалась далеко не худшим местом, и возможно, этот самый Лондон оставался далеко не худшим городом, несмотря на участившиеся преступления с применением холодного оружия, и возможно, этот квартал в западном Лондоне оставался вполне приятным кварталом, где вполне можно жить, и возможно, со временем станет полегче.

Если позволите, любезный читатель, одно отступление: Мне могут сказать, что истории не должны так расползаться, что они должны произрастать в том или ином месте, пускать корни там или тут и расцветать на одной-единственной почве; но очень многие сегодняшние истории именно множественные, расползающиеся, и должны быть именно такими, поскольку человеческие жизни и отношения переживают ядерный распад, семьи разделяются, миллионы и миллионы людей отправляются по всем четырём углам (предположительно круглого, а потому углов не имеющего) земного шара, кто по необходимости, кто по доброй воле. Такие поломанные семьи могут оказаться лучшими линзами, через которые можно рассмотреть поломанный мир. А в поломанных семьях – поломанные люди, поломанные утратой, бедностью, дурным обращением, неудачей, возрастом, болезнью, болью и ненавистью, но пытающиеся, несмотря на всё это, цепляться за надежду и за любовь, и такие поломанные люди – мы, поломанный народ! – могут стать лучшими зеркалами нашего времени, сверкающими осколками, отражающими правду, куда бы мы ни отправились, где бы ни приземлились, где бы ни остались. Ибо мы, мигранты, стали семенами, разносимыми ветром, дуновение, и лёгкий бриз несёт нас, куда хочет, пока мы не окажемся в чужой почве, где слишком часто – как, например, сейчас в этой самой Англии с её дикой ностальгией по воображаемому Золотому веку, когда все настроения были англо-саксонскими, а вся английская кожа белой – нас заставляют чувствовать себя нежеланными гостями, какие бы прекрасные плоды ни свисали во фруктовых садах с ветвей деревьев, в которые мы превращаемся, вырастая.

Итак, продолжаем: Здесь, в том самом квартале западного Лондона, мы можем проникнуть в просторную квартиру над рестораном – причём тем самым рестораном, в котором много лет начинался карнавал! Квартира славится двумя этажами и обширной террасой на крыше, поперечной конструкцией шириной в два дома. Потолок нижнего этажа пробили, чтобы образовать одну наполненную светом комнату с высоким потолком, и мы видим, как в северо-восточном углу большой комнаты в кухне открытой планировки возле бара смешивает себе грязный мартини (до краёв, с оливками) Сестра – да-да, близняшка Автора, Сестра Брата – явно иммигрант, очевидно, из Южной Азии, а ещё успешный адвокат, активно интересующаяся вопросами гражданских прав и прав человека, несгибаемый борец за права меньшинств и городской бедноты, много времени уделяющая оказанию бесплатной юридической помощи; и не будет преувеличением сказать, что в голове у неё, как бывало довольно часто, крутились мысли, схожие с изложенными выше. О её внешности, пожалуй, следует сказать только, что совсем недавно она решила перестать красить волосы, и ей ещё предстояло привыкнуть к беловолосой незнакомке в зеркале – к её матери, сказали бы мы, глядя на неё сквозь годы и сквозь зеркало. А теперь, когда мы её представили и поместили в некий контекст, давайте оставим её потягивать выпивку в ожидании гостей к ужину, а сами вернёмся на эти укромные страницы, чтобы продолжить рассказ о ней.

Сестра иногда думала о своём брате, но обычно с каким-то презрительным раздражением. Она засунула его на чердак своих воспоминаний вместе с другими обрывками первых лет жизни: их бомбейским миром, радиолой, танцами. Чувством, что она вторая после брата, получавшего привилегии, которые ей не предлагали. Она выкарабкалась из ловушки, сделав выбор, не одобренный родителями (подробнее о том, что она выбрала, будет рассказано во благовремении), зарабатывая большую стипендию, чтобы платить за британское юридическое образование, против которого они возражали. Теперь, после долгой замечательной карьеры, корни её здесь, в этой квартире, на этой улице, в этом квартале, в этом городе, в этой стране, при всех их недостатках. Старый мир исчез, а с ним и её родители и Брат. Детство стало просто историей, которую можно рассказывать за обедом: историей о лицемерии и двойных стандартах предположительно свободомыслящей индийской интеллигенции. Она решительно оставила его позади и сделала свою жизнь своими руками. Во всяком случае, так она часто говорила сама себе. Но правда заключалась в том, что она до сих пор чувствовала, как прошлое движется в крови, словно тромб. В любой день оно может добраться до сердца и убить её.

После смерти родителей именно ей, как более «хозяйственной» из близнецов (авторишка второсортных шпионских романов был, очевидно, слишком большим Художником для всего этого), выпало заниматься всем, чем нужно было заняться, и когда она сделала всё это, когда похоронила мать и сожгла отца, распродала семейную собственность, нашла новых хозяев для «Брата Зайвара» и «Тортов и Антиквариата» и организовала вечер памяти, на котором лучшие и виднейшие люди города рассказывали забавные истории про Па и Ма и оплакивали их так, как те бы хотели, танцами; и после всего этого, когда всё было сделано, когда она организовала то, что Брат в своей грубой манере обозвал «делёжкой добычи», её брат-близнец позвонил ей в последний раз и сказал непростительное.

«Это что вообще такое?»

«Что такое что?»

«Перевод, который только что упал на мой банковский счёт».

«Твоя доля».

«Моя доля чего?»

«Сам знаешь, чего. Всего».

«Моя доля чаевых гардеробщика? Моя доля свиньи-копилки? Моя доля мелочи в их карманах? Моя половина стоимости радиолы? Моя...»

«Твои пятьдесят процентов имущества».

«А твоя доля? Девятьсот пятьдесят процентов?»

«Ясно. Ты меня обвиняешь».

«Именно так, чёрт возьми. Ты предлагаешь мне семечки и говоришь, что это бриллианты. Подсовываешь дешёвую подделку и заявляешь, что это Мона Лиза. Суёшь мешок мусора и утверждаешь, что это полсостояния. Ты мошенница. Ты настолько загребущая мошенница, что даже не пытаешь сделать своё мошенничество убедительным. Может, мне стоит созвать пресс-конференцию и сообщить миру, что моя выдающаяся Сестра, великий борец за права человека, заступница неудачников, сраная рыцарша британских нацменьшинств в сияющих доспехах, сраная темнокожая Ланселотта, лучшая подруга пакис, почётная вест-индская индианка, готовая всегда придти на помощь, как только какой-то африканской стране нужно написать конституцию, подвижница свободного слова, беспристрастная противница религиозного фанатизма и белого расизма, Боудикка постколониального мира, – просто-напросто мелкий жулик, захапавший семейное наследство. Отдай все причитающиеся мне деньги, или увидишь своё имя на первых страницах».

Гнев был её слабостью. Она знала это. Она запихивала его как можно глубже, к самым корням своего существа, потому что только дай ему волю, она зеленела, вырастала из лопавшейся рубашки и становилась Невероятным Халком. Гнев прорывался наружу редко. Но сейчас прорвался. Гнев Брата был детским утренником по сравнению с её гневом. Он пришёл с перочинным ножиком на разборку на пистолетах. Когда она начала говорить, когда её глоткой заревел Халк, он умолк. Она не сдерживалась. Его угроза была серьёзной. Если её близкий родственник предстанет перед публикой с такими обвинениями, последствия будут ужасны. Грязь прилипнет, и её политические оппоненты, недостатка в которых не было, учитывая большой общественный резонанс дел, за которые она бралась, с наслаждением воспользуются поводом напасть на неё. Пришло время Шемякина суда мгновенных решений, когда обвинение частенько равнялось обвинительному заключению. Она не может себе позволить миндальничать с ним. Она должна разрушить его волю идти дальше, вселить в его сердце неистребимый страх, достаточно сильный, чтобы заставить его отступить и навсегда заткнуть его жадный рот. Она говорила без остановки одиннадцать минут. Она чувствовала, как его страх течёт по телефонному соединению, цифровой страх, беспроводной страх, страх двадцать первого века. Под конец она заявила: «Не сомневайся ни секунды, я сделаю всё, чтобы защитить своё доброе имя. Абсолютно всё, мать твою». И повесила трубку.

Никакой пресс-конференции не было. Никакого дальнейшего общения не было. Прошло семнадцать лет, и вот она пьёт свой грязный мартини (до краёв, с оливками), ждёт гостей и внезапно погружается в прошлое.

Быть служителем закона в беззаконные времена – всё равно, что клоуном среди людей без чувства юмора: или совершенно излишне, или абсолютно необходимо. Она перестала понимать, какой вариант описывает её лучше. Сестра была идеалисткой. Она верила в верховенство закона как в один из двух столпов свободного общества, наравне со свободой слова. (Замечания такого рода редко позволяли себе в белом обществе Лондона из боязни показаться «поучающими» фарисеями. А в коричневых или чёрных кругах подобное замечание легко вызвало бы взрыв недоверчивого лошадиного хохота.) В результате её крайне удручали тенденции развития современного ей мира. И закон, и свободу повсеместно атаковали. Жестокое вырождение индийского общества, с одной стороны, укрепляло её решительный отказ иметь что-то общее с этой всё более ужасной страной, а с другой стороны, ранило её глубже, чем она готова была признать. Продолжающиеся конвульсии Америки вызывали у неё отвращение, а беззащитность иммигрантов перед оскорблениями и ещё худшими нападками занимала всё больше места в её ежедневной повестке дня. В плохие (три мартини) дни она была на грани отчаяния и говорила себе, что после стольких лет приходится признать, что она заблуждалась насчёт страны, гражданкой которой стала и которую считала своей. Когда-то она считала это место прибежищем разума и терпимости, добродушным и удобным для жизни, а теперь обнаружила, что оно ещё и (или не «ещё и», а «на самом деле») недалёкое, неадекватное и – для людей, лишённых величайшей из добродетелей, а именно правильного цвета кожи – совершенно неудобное для жизни. Когда её настигало подобное настроение, надёжнейшей опорой служил муж – судья Верховного суда Годфри Симонс. И вот он уже спускается по лестнице с верхнего этажа, где готовился к приёму гостей. Сегодня на нём платье в пол от Вивьен Вествуд, жемчуга и новые туфли на высоких каблуках. Для его жены это важный вечер, и ради неё он должен выглядеть идеально. Увидев его спускающимся, она тихо восхитилась.

– Великолепно выглядишь, Джек, – сказала она. – Достойно, очаровательно. А туфли!

– Благодарю, Джек, – ответил судья. – Достоинство и очарование – наше всё.

Они называли друг друга не «дорогой–дорогая», не «милый–милая», а «Джек». Их маленький секрет. У них было столько общего. У них был один любимый напиток, в ресторанах они всегда заказывали одинаковые блюда, а когда их спрашивали о любимых книгах, отвечали одинаково, не советуясь. «Волшебная гора», «Госпожа Бовари», «Дон Кихот». О, если вам нужен английский писатель, то есть только один, ответили бы они, а потом воскликнули в унисон: «Троллоп!» Их вкусы в одежде также совпадали. Называть друг друга одним именем явно имело смысл.

За порогом судья носил костюмы в тонкую полоску с Сэвил-Роу и изготовленные на заказ туфли, и со своей серебристой гривой выглядел как нельзя более по-судейски. Даже дома большую часть времени он одевался обычно – в поло с короткими рукавами и брюки. Платья и драгоценности предназначались только для званых вечеров. Парик он не носил никогда. Он не пытался быть женщиной. Он просто был мужчиной, любившим иногда надевать женскую дизайнерскую одежду. Все это знали, и никто не обращал на это внимания. В конце концов, поговаривали, что сам принц Чарльз, большой поклонник исламской культуры, принимает гостей в Хайгроуве одетым, как арабский шейх. Тут почти то же самое, но куда более английское.

В дверь позвонили. – Готова, Джек? – спросил он Сестру.

– Готова, Джек, – ответила она.

В Большом зале Миддл-Тэмпла – «её» судебного инна – в 1601 году, возможно, даже 6 января, «Слуги лорда-камергера», шекспировская «компания актёров», дали самое первое представление «Двенадцатой ночи» перед королевой Елизаветой I, самой Глорианой, и группой VIP-гостей: имена некоторых из них перекликались с именами персонажей пьесы. Сам Шекспир мог играть Мальволио. Четыре сотни лет спустя Сестра находилась в Большом зале, когда видная театральная компания восстановила некоторые сцены первоначальной постановки, сделав их сердцевиной вечера, организованного для сбора средств. За столом с ней сидели звёзды сцены Вест-Энда, а по правую руку – плотный украинский олигарх, который заявил, что любит Шекспира («Вы видели Иннокентия Смоктуновского в русском фильме «Гамлет»? Нет? Разочарование!»), не понимал пьесу («Но в этой истории нет двенадцати ночей! Разочарование!»), не одобрял переодевания, сделав несколько трансфобных замечаний («Мужчины вместо женщин! Разочарование!»), и совершенно испортил ей вечер. На следующий день она позвонила пригласившему её финансовому директору театральной компании и довольно сдержанно поблагодарила за приглашение. «Нет-нет, это Вам спасибо», – ответил он. «Меня-то за что благодарить?» «За то, что сегодня утром разочарованный человек, с которым Вы проговорили весь вечер, прислал нам чек на девятьсот тысяч фунтов». Тогда она была моложе, ей говорили, что она красива, хотя она всегда в этом сомневалась. Так или иначе, история стала анекдотом, и вот уже она рассказывает его компании аристократов, собравшихся, чтобы предложить ей место на поперечной скамье Палаты лордов, а затем и пост спикера верхней палаты. Она станет всего лишь второй женщиной в этой должности. Она словно совершила одиночное восхождение на Эверест без кислорода. И вдруг, оказавшись на вершине, обнаружила, что думает о Брате, поскольку до неё внезапно дошло, что «Двенадцатая ночь» – про брата и сестру в разлуке, когда каждый считает другого погибшим. И после множества запутанных приключений они радостно и счастливо воссоединяются. При мысли о собственной, весьма отличной, ситуации ком встал у неё в горле. Говнюк-братец, который так и не извинился за свою клевету, даже не подумал извиниться. Братец-неудачник, пытающийся заработать на жизнь третьесортными книжками и боящийся, без сомнений, что в тяжёлые времена, когда издателям приходится затягивать пояса, его карьере придёт конец. Братец, относящийся к ней как к мёртвой. (Надо признать, большую часть времени она отвечала любезностью на любезность.) О чём он думает, вламываясь к ней посреди её великого вечера? Он призрак, хуже призрака, ожившее привидение. Почему именно в этот вечер он решил напасть на неё, залить дождём её парад?

Когда она очнулась от краткого наваждения, среди собравшихся лордов разгорался спор. Самая младшая из пэров, британско-нигерийская баронесса Аретта Алагоа, вспоминала один из первых важных моментов карьеры Сестры. В начале 1980-х в дешёвом муниципальном жилье на севере Лондона вспыхнул пожар, семь семей погибли. Тогда около двухсот человек взяли штурмом местную ратушу и потребовали немедленно предоставить им и их детям надёжные и пригодные для жилья жилища. Сестра вошла в здание предложить свои юридические услуги, сразу стала официальным представителем группы, и её появления в СМИ оказались настолько эффективными, что вынудили муниципалитет действовать. – Для нас, подростков, Вы тогда стали звездой, – сказала ей Аретта Алагоа, – так что если Вы станете первым цветным спикером Палаты лордов, это будет очень, очень круто.

Собравшаяся группа пэров из разных партий должна была продемонстрировать Сестре широкую поддержку ожидавшегося назначения со всех сторон политического спектра. Коалиция, однако, была непростая, и тут старейший член группы, семидесятилетний консерватор лорд Фитч, бывший заместитель премьер-министра, нарушил строй.

– Не имеет никакого значения, цветная она или нет, – заявил он. – И вообще фраза идиотская. Разве не каждый человек цветной? Вот я, что – бесцветный?

– Кто мог бы сказать подобное о Вас, Хьюго? – Баронесса Алагоа не особо жаловала сарказм. – Но факт тот, что в настоящее время цветные с полным на то основанием чувствуют угрозу со стороны Вашей партии и её сторонников.

– Я не собираюсь мириться с каким-нибудь проклятым очковтирательством, – воскликнул старый Хьюго Фитч. – Я не поддержу никакую обратную дискриминацию.

– Инициативу равноправия.

– Обратную дискриминацию, – повторил он. – Всё, что меня интересует, это чтобы работу получил самый достойный, неважно, коричневый, жёлтый, розовый, зелёный, чёрный или синий.

– А ещё Вы сидите за её обеденным столом, – заметила баронесса. – Так что мне кажется, Вам было бы лучше подумать об этом до того, как придти сюда.

– Я здесь не для того, чтобы решать чёртову проблему иммигрантов, – чересчур громко сказал Фитч, стукнув кулаком по столу рядом с бокалом красного, в который подливали, возможно, слишком часто. – Болтая о том, как цветные получают привилегии, вы играете на руку врагу.

– И кто же, скажите на милость, этот враг? – очень спокойно спросила Аретта Алагоа. – Уж не Вы ли часом?

Слушая эту мелочную, горькую перепалку, под которой булькало ядовитое, ксенофобное ведьмино варево новой Англии, Сестра поймала весёлый взгляд мужа, и ей пришлось сдерживать мощный, явно украинский позыв крикнуть «Разочарование!»

Тогда старая добрая Англия – «давайте не будем раскачивать лодку!» – всё же взяла своё, гости сгладили острые углы и помирились, вечер закончился празднично, как ему и полагалось, и все разошлись по домам. Но она всё ещё чувствовала тревогу и рассеянность, не в силах сосредоточиться на предстоящем политическом возвышении, она падала в прошлое через кроличью нору. Насколько сильно продолжает она злиться на Брата? Можно ли непростительное всё же простить, или хотя бы забыть? Её дочь упрекала её в нежелании хотя бы попытаться заделать брешь. Дочь прочла несколько дядиных шпионских романов, они ей, удивительное дело, понравились, и она даже начала, к прискорбию матери, гордиться родственником-литератором. «Что бы там ни произошло, это было сто лет назад, – сказала она матери. – Ты вечно разглагольствуешь о Культуре Оскорблённости, «никто не имеет права не оскорбляться» и всё такое, но посмотри, ты уже затискала свою оскорблённость, словно щеночка. Давай уже. Если он умрёт, или с ним что-то случится, сама пожалеешь, что не сделала всё правильно».

Возможно, так и есть. А может, она больше боится самой себя, боится его способности вызывать в ней худшие реакции. Ну вот они встретятся, упадут друг другу в объятия, порыдают, посмеются и скажут, какими глупыми они были, оплачут ушедшие и пропавшие годы, расскажут друг другу о своей жизни, о детях, о любви, о работе, вернутся к детской любви большого-братишки-маленькой-сестрёнки, и сколько это продлится? Двадцать четыре часа? Сорок восемь? А потом он скажет что-нибудь, открывающее запертую дверь на тёмный чердак, и оттуда вырвутся ревущие чудовища, и после этого от них обоих мало что останется. Она боялась того, во что он может превратить её. Вот она, правда.

И печаль была не одна. Была ещё память о пощёчине.

Больше сорока лет назад Старого Художника С Грустным Лицом, великого представителя поколения индийских художников, испытавшего огромное влияние европейского модернизма и абстракционизма, изгнали из родной страны религиозные фанатики с ярко горящими глазами и освещёнными сиянием мракобесия лицами. Он бросил свой дом, сел в ночной самолёт до Лондона – и прихватил с багажом Сестру. Только тогда Па и Ма обнаружили, что Старый Художник С Грустным Лицом абсурдно, но неотвратимо влюбился в их дочь несколько лет назад, когда та ещё не достигла совершеннолетия, и что она поощряла его, несмотря на шестидесятилетнюю разницу в возрасте, поскольку видела в нём свой билет на волю, способ вырваться из клетки ограниченных родительских замыслов насчёт неё, свободу от предначертанных Джейн Остин будущих поисков мужа и детей. Он виделся ей благородным привратником огромного мира широких горизонтов и высоких небес, в котором она позволит себе вырасти, а своим крыльям развернуться, и тогда она сможет летать. Они тайно встречались до её совершеннолетия, она оставалась девственницей, пока он однажды не сказал ей, что, возможно, ему придётся скрыться за границей от безумцев, и тогда она перехватила инициативу и заявила, что не собирается тащиться через полмира со стариком, если ей не будет с ним хорошо в постели. Итак, она устроила Старому Художнику С Грустным Лицом пробы и объявила, что экзамен сдан, не cum laude, но вполне удовлетворительно, принимая во внимание все обстоятельства, так что, отлично, она едет с ним, и к чёрту всё остальное. За этим последовали тайная свадьба, паспорт с визой и ночной рейс, разбивший сердца родителей. В то время, в восторге от захватывающего приключения и переполненная юношеской обидой, она была счастлива нанести им ответный удар и ранить их, считая это достойной платой за их отказ вкладывать деньги в её мечты.

Единственным, кто разнюхал её любовные тайны, стал Брат. Приехавший домой из колледжа на долгие летние каникулы, он понял, что происходит, и однажды высказал ей всё с расширенными от глупого, консервативного страха глазами, и она приняла его вызов, не дала ему спуску, выпустила из себя Халка и запугала, заставив молчать. «Если скажешь хоть слово, – прошипела она, – я убью тебя, не сомневайся. Ты будешь спать в своей постели, я приду с кухонным ножом, и ты проснёшься мёртвым. Не сомневайся». В точности, как много лет спустя, после другого обвинения, она скажет ему: «Не сомневайся ни секунды, я сделаю всё». Он и не сомневался, ни в первый раз, ни во второй. Оба раза он держал рот на замке. И, несомненно, ненавидел её за это.

Через два месяца, вечером, когда она покинула родительский дом в последний раз, они были на какой-то вечеринке, и она надеялась улизнуть тихонько. Но едва она дошла до двери, вошёл Брат. Он догадался, что может случиться, и стоял в дверях, загораживая выход, раздуваясь от ощущения своей правоты.

«Уйди с дороги», – сказала она.

«Ты предательница, – сказал он. – Ты предаёшь всех нас. Ты мерзавка и предательница».

«Уйди с дороги», – сказала она.

Тогда он сделал нечто совершенно неожиданное, видимо, собрав в кулак всё своё мужество. Он шагнул к ней, очень быстро, чтобы она не успела отойти, и ударил её, один раз, очень сильно, открытой ладонью, по правой щеке. Удар чуть не сбил её с ног, и она почувствовала текущую из звенящего уха тонкую струйку крови.

«Теперь можешь идти», – сказал он и дал ей пройти.

После своего великого вечера она лежала в постели и глядела на люстру с позолоченными херувимчиками и цветами матового стекла. Он ударил её, да. Через две недели ей удалили из уха сгусток крови, и с тех пор у неё проблемы со слухом. Но её звёздным часом это не стало, хоть она и получила ту жизнь, которую хотела. Она не слишком хорошо обращалась со Старым Художником С Грустным Лицом после того, как закончила учёбу и поступила в Миддл-Тэмпл. Она погрузилась в новые заботы, а он почувствовал себя использованной вещью, которую готовы выбросить. Он всё понял, не просил её ни о чём, и долго не протянул. Четыре года спустя он умер во сне, оставив ей по завещанию достаточно, чтобы ей хватило на всю оставшуюся жизнь. Она стала адвокатом, придумала образ, в котором ей хотелось жить, вселилась в него, встретила судью, вышла замуж второй раз и родила ребёнка. А то, что Брат поднял на неё руку, непростительно. Или простительно? Проваливаясь в сон, она услышала, как детский голос в ней говорит: Возможно, я заслужила этот удар.

И тут же ответил взрослый голос: Нет, не заслужила.

У них с судьёй была общая черта: оба воспринимали закон как предмет возвышенной, вдохновляющей любви и поклонения, но одновременно вселяющий страх, считая его, в конечном счёте, сродни тому настроению (по Вордсворту), «В котором тяжкий, утомлённый вес / Всего невразумительного мира / Облегчен». Закон направлял её в большинстве случаев, но тут был бессилен. «Если он умрёт, или с ним что-то случится, сама пожалеешь», – говорила ей Дочь. Но кое-чего Дочь ещё не знала, поскольку ей не говорили.

Возможно, первым умрёт не Брат.

– Доброй ночи, Джек, – послышался голос судьи из его спальни. Спальни у них теперь были разные.

– Люблю тебя, – ответила она. Но не такого ответа он ожидал, поэтому, как человек привычки, не сказал ничего. Всё нормально. В его любви она не сомневалась.

[продолжение в следующем номере]

[все главы: https://mr-stapleton.livejournal.com/tag/quichotte]

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened