mr_stapleton

Categories:

Салман Рушди. Кишот. Глава вторая

Salman Rushdie. Quichotte

© Salman Rushdie, 2019

© Александр Андреев, 2020, перевод

Глава вторая

Автор, Сэм Дюшам, размышляет о своём прошлом и вступает на новые земли

Автор предшествующего повествования – мы будем звать его Братом [отчасти из-за того, что его отношения с отдельно проживающей сестрой-близнецом, Сестрой, занимают главное место в его истории, отчасти же по другим причинам, которые будут изложены ближе к концу главы] – живущийв Нью-Йорке писатель индийского происхождения, ранее написавший восемь довольно (без)успешных шпионских романов под псевдонимом Сэм Дюшам. Затем, удивительнейшим образом сменив курс, он вдруг задумал рассказать историю безумца Кишота и его обречённого преследования великолепной мисс Сальмы Р в книге, радикально отличающейся от всего им когда-либо предпринимавшегося. И только у него возникла эта мысль, как он её испугался. Поначалу он вообще не мог понять, как столь эксцентричная идея могла поселиться у него в мозгу, и почему она столь настойчиво требовала быть записанной, что ему пришлось взяться за работу. Затем, продолжая размышления, он начал понимать, что в каком-то смысле, которого ему пока не дано постичь, Кишот – одиночка в поисках любви, неудачник-никто, считающий себя способным завоевать сердце королевы – был с ним всю жизнь, как его теневое «я», которое он то и дело замечал уголком глаза, но так и не набрался храбрости встретить лицом к лицу. Вместо этого он, загримировавшись кем-то другим, писал жвачку-ширпотреб про мир тайных операций. Теперь он видел, что это был способ избежать истории, ежедневно разворачивавшейся перед ним в зеркале, пусть даже увиденной лишь уголком глаза.

Следующая мысль тревожила ещё сильнее: Чтобы добраться до смысла жизни человека, новейшие хроники которого он вознамерился написать, ему придётся открыть рядом со своим героем себя, ибо рассказ и рассказчик впряжены в одно ярмо расой, местом, поколением и обстоятельствами. Возможно, эта причудливая история – претерпевшая метаморфозы версия его собственной. Сам Кишот мог бы сказать, знай он о существовании Брата (что было, естественно, невозможно), что скорее уж рассказ писателя представляет собой изменённую версию его, Кишота, истории, чем наоборот, и аргументировать тем, что из его «воображаемой» жизни получается более достоверное повествование.

Итак, вкратце: Оба они были американцами индийского происхождения, один настоящим, другой вымышленным, оба родились давным-давно в городе, который был тогда Бомбеем, в соседних настоящих многоквартирных домах. Их родители могли знать друг друга (если бы одна пара родителей не была воображаемой), вместе играть в гольф и в бадминтон в Уиллингдонском клубе и потягивать на закате коктейли в Бомбейском тренажёрном зале (оба места настоящие). Они были примерно одного возраста, в котором почти каждый сирота, а их поколение, превратившее планету чёрт знает во что, сходило со сцены. Оба страдали физическими недугами: больная спина Брата, волочащаяся нога Кишота. Они всё чаще встречали друзей (истинных, мнимых) и знакомых (мнимых, истинных) в разделе некрологов. В ближайшее время недостатка в этом явно не будет. Были и более глубокие переклички. Если Кишота свело с ума вожделение к людям с той стороны телеэкрана, то, возможно, и он, Брат, свихнулся от близости к другой скрытой реальности, в которой нет ничего надёжного, повсюду предательство, понятие личности скользкое и переменчивое, демократия продажна, двуликие двойные агенты и трёхликие тройные агенты чудовищны и повседневны, любовь подвергает любимого опасности, союзникам нельзя доверять, информация частенько не золото, а кошачье золото, а такая добродетель, как патриотизм, никогда не получит ни признания, ни награды.

Брата беспокоило многое. Подобно Кишоту, он был одинок и бездетен, разве что когда-то у него был сын. Этот ребёнок давно исчез, словно призрак, сейчас он должен быть юношей, Брат думал о нём каждый день и огорчался его отсутствию. Жена тоже давно исчезла, а финансовое положение становилось опасным. И – помимо личных проблем – он начал ощущать, как что-то его преследует, как автомобили с тонированными стёклами паркуются возле его дома, не заглушая моторов, шаги останавливаются, когда он останавливается, и возобновляются, когда он идёт дальше, в телефоне раздаются щелчки, с ноутбуком начинаются непонятные проблемы, за банальными словами рекламных объявлений ему чудится опасность, в ленте твиттера видятся угрозы, его издатель начинает рассуждать о грядущих трудностях с публикацией авторов не первого ряда, вроде него. Появились проблемы с кредитными картами, а его странички в соцсетях стали взламывать слишком часто, чтобы это можно было считать случайностью. Однажды он вернулся домой поздно и был убеждён, что в его жилище кто-то был, хотя ничего не тронули. Если двумя основополагающими принципами вселенной считать паранойю (веру в то, что мир имеет смысл, но смысл этот расположен на скрытом уровне, который, вполне возможно, враждебен по отношению к явному, абсурдному уровню, означающему, коротко говоря, тебя) и энтропию (веру в то, что жизнь бессмысленна, всё разваливается, и тепловая смерть вселенной неизбежна), то он, безусловно, был в лагере паранойи.

Если сумасшествие Кишота заставляло того бежать навстречу своей судьбе, то тревоги Брата подталкивали его смыться куда подальше. Он хотел исчезнуть, но не знал, куда и как, что заставляло его бояться ещё больше, поскольку он знал, что в своих шпионских романах давно ответил на этот вопрос. Бежать можно, но скрыться нельзя.

Возможно, сочиняя Кишота, он тем самым бежал от этой правды.

Ему трудно было говорить о личном, поскольку его никогда не тянуло исповедоваться. С самого детства его манили тайны. Маленьким ребёнком он надевал отцовские солнечные очки, чтобы скрыть глаза, выдававшие слишком много. Он что-нибудь прятал и с восторгом глядел, как родители ищут – свои бумажники, зубные щётки, ключи от машины. Друзья доверялись ему, понимая: его молчание – серьёзное молчание, молчание фараона в пирамиде; иногда доверяли невинные тайны, иногда не совсем невинные. Невинные: что они втюрились в такую-то или такого-то мальчишку дробь девчонку; что их родители бухают и вечно дерутся; что им открылась радость мастурбации. Не совсем невинные: как они отравили соседскую кошку; как они спёрли несколько комиксов из магазина «Ридерз парадайз»; что именно они вытворяли с вышеупомянутыми девчонками дробь мальчишками. Его молчание, словно вакуум, высасывало секреты из их ртов прямиком ему в уши. Он не пользовался своими тайными знаниями. Достаточно было просто знать, быть тем, кто знает.

Он хранил и собственные тайны. Родители смотрели на него озадаченно и озабоченно. «Кто ты? – как-то спросила его мать с раздражением. – Ты вообще мой ребёнок? Иногда мне кажется, ты пришелец с чужой планеты, тебя прислали следить за нами и собирать информацию, однажды звездолёт прилетит забрать тебя, и твои маленькие зелёные родственники узнают все наши тайны». Вот такой она была: способной на эмоциональную жестокость и неспособной, когда изощрённое сравнение приходило к ней в голову, сдержаться и не высказать его, какой бы глубокой раной это ни грозило. Отец выражался мягче, но в том же духе. «Посмотри на сестрёнку, – говорил он сыну. – Попробуй быть как она. Она постоянно говорит. Она – открытая книга».

Несмотря на уговоры родителей, он оставался скрытным и продолжал собирать чужие шёпоты, где только мог. Что же до открытых книг, в юности он обычно открывал книги про тайны. Мальчишкой он явно предпочитал Секретную семёрку Великолепной пятёрке, а Волшебный садик Стране чудес. Позже у него появились Эллери и Эрл Стэнли и Агата, Сэм Спейд и Марлоу с плотно сжатыми губами на злых улицах. С течением лет его тайные миры множились. Наставниками ему служили «Тайный агент», «Человек, который был Четвергом», истории о шпионаже и тайных обществах. Подростком он изучал книги по магии и таро – арканы тайного знания, старшие и младшие, неудержимо его притягивали – и учился гипнотизировать друзей, хотя главная цель его нового умения, привлекательная девушка, к которой он воспылал страстью, сопротивлялась его ухаживаниям даже под действием его чар. Взрослея, он хотел выведать тайный ингредиент кока-колы, помнил хранившиеся в тайне настоящие личности всех супергероев, и, кстати, какие тайны были у Виктории? Что леди её эпохи носили плохо сшитое бельё? СРС, МВР, ОСШ, ЦРУ – такими были его любимые аббревиатуры.

Так он стал писать шпионские романы под псевдонимом. Он не был широко известен, и книга о Кишоте, даже дописанная и изданная, вряд ли изменила бы положение. Сэм Дюшам, автор цикла «Пять Глаз», не-пользующийся спросом, не-знаменитый, не-богатый: когда его романы всё же спрашивали в книжном, частенько перевирали псевдоним, произнося что-то типа Сэм Шэм, вроде того исполнителя «Вули булли», что катался на свои концерты в развалюхе-пакарде. Это слегка задевало.

Да, имя на книгах скрывало его этническую принадлежность, как «Фредди Меркьюри» скрывало индийского певца парсийского происхождения Фарруха Булсару. Не то чтобы солист Queen стыдился своей расы, но он не хотел предвзятого отношения, не хотел, чтобы его, словно в гетто, загнали в ящичек с ярлычком «этномузыка» и огородили решётками чванства белых людей. Брат ощущал то же самое. И в конце концов, на дворе век придуманных имён. Об этом позаботились соцсети. Сейчас каждый стал кем-то другим.

В мире книг псевдонимы никогда не были редкостью. Женщины часто считали их необходимыми. Брат верил (не отваживаясь сравнивать свой скромный талант с их гением), что Каррер, Эллис и Эктон Белл, Джордж Элиот и даже Дж.К. Роулинг (решившая использовать гендерно-нейтральное Дж.К. вместо Джо) его бы поняли.

История коричневых выходцев из Южной Азии в Америке отличалась запутанностью. В начале двадцатого века предполагаемому общему предку Кишота и доктора Р.К. Смайла (не вымышленному), видимо, первому представителю клана, жившему и работавшему в США, отказали в американском гражданстве на основании первого в стране Закона о натурализации от 1790 года, постановившего, что гражданство можно предоставить лишь «свободным белым лицам». А когда в силу вступил Закон об иммиграции от 1917 года, южным азиатам, известным как «индусы», официально полностью запретили иммиграцию в Соединённые Штаты. В ходе процесса «Соединённые Штаты против Бхагата Сингха Тинда» (1923) Верховный Суд заявил, что расовые различия между индийцами и белыми настолько велики, что «огромное большинство нашего народа» отвергнет ассимиляцию индийцев. Двадцать три года спустя закон Люс–Селлера позволил всегоодной сотне индийцев в год приезжать в Америку и получать гражданство (спасибо большое). А в 1965 году новый Закон об иммиграции и национальности распахнул двери. После чего – неожиданность! Выяснилось, что вовсе не «индусы» являются главной мишенью американского расизма. Этой чести по-прежнему удостаивалось афро-американское сообщество, и индийские иммигранты – многие из которых познакомились с белым британским расизмом в Южной или Восточной Африке, а также собственно в Индии и Британии – даже ощущали неловкость, чувствуя себя во многих частях США свободными от расовых оскорблений и нападок, и вставали на путь превращения в образцовых граждан.

Не совсем свободными, однако. В 1987 году банда «дотбастеров» запугивала индо-американские семьи в Джерси-сити. В письме, опубликованном в «Джерси джорнал», банда угрожала насилием. «Мы пойдём на самые крайние меры, чтобы заставить индийцев убраться из Джерси-сити. Если я иду по улице и вижу индуса, и обстановка благоприятная, я его или её ударю. Мы планируем жёсткие атаки: будем бить окна домов, стёкла машин, крушить всё на семейных вечеринках». За угрозами следовали действия. На одного из индийцев напали, через четыре дня он умер. Другой впал в кому. Были и другие ночные нападения и кражи со взломом.

Затем пришло 11 сентября 2001, и молодые индийцы начали носить футболки с надписями НЕ ВИНИТЕ МЕНЯ, Я ИНДУС, и на сикхов стали нападать, считая их из-за тюрбанов мусульманами, и таксисты начали переводить изображение флага на лобовое стекло и лепить на отделяющую их от пассажиров перегородку стикеры БОЖЕ, БЛАГОСЛОВИ АМЕРИКУ, и Брату вдруг показалось, что маску-псевдоним лучше продолжать носить. На людей вроде него теперь смотрит слишком много враждебных глаз. Лучше оставаться Сэмом Шэмом. Шпионским парнем.

«Пять Глаз», или FVEY, были разведывательными службами Австралии, Канады, Новой Зеландии, Соединённого Королевства и Соединённых Штатов, которые в период после Второй Мировой войны начали делиться друг с другом данными обширной системы слежения ECHELON и заменивших её более новых, а теперь делились также информацией, полученной мониторингом интернета. Основной темой книг Сэма Дюшама было взаимное недоверие пяти спецслужб. Никто не доверял американцам, потому что они не умеют хранить секреты, и это подвергало угрозе самое ценное, что было у Пяти Глаз – полевых агентов под прикрытием. Никто не доверял британцам, хотя они были лидерами по использованию кротов – в России, в Иране, в арабском мире, – поскольку в саму СРС частенько проникали кроты извне. Никто не доверял канадцам из-за их вечного лицемерия, никто не доверял австралийцам, потому что они австралийцы, и никто не доверял новозеландцам, поскольку они не придумали ни одной полезной программы слежения. (Основные программы эпохи «после Эшелона», PRISM, XKeyscore, Tempora, MUSCULAR и STATEROOM, запускали в основном британский Центр правительственной связи, или ЦПС, и американское Агентство национальной безопасности, или АНБ, при поддержке австралийцев и канадцев.) В настоящее время эту сеть враждующих союзников подвергали дальнейшим испытаниям британский сепаратизм «маленького англичанина» и американская популистская агрессия, и то и другое играло на руку врагам в целом и России в особенности. Брат всегда гордился достоверностью созданного им тайного мира, но сейчас она начала его пугать. Возможно, он подошёл слишком близко к некоторым неудобным фактам. Возможно, люди, читающие «Пять Глаз» внимательнее всего, сами из Пяти Глаз. Возможно, они решат, что пора прикрыть «шестой глаз», следящий за ними чуть лучше, чем нужно.

Привлечь столь нежелательное внимание Фантомов как раз тогда, когда он отвернулся от мира плаща и кинжала – без такой иронии он легко мог бы обойтись. Он постарел, правда стала куда причудливее его вымыслов, и ему уже не хватает энергии, чтобы пытаться обогнать новости. Отсюда Кишот, опасный безумец и плут, ход конём в опасной позиции на доске. Отсюда же его новый взгляд внутрь себя, вернувшаяся тоска по утраченному дому на Востоке. Он давно отошёл от своего прошлого, а затем и оно от него отошло. Очень долго он делал вид, даже перед самим собой, будто принял свою судьбу. Теперь он человек Запада, Сэм Дюшам, вот и славно. Когда его спрашивали, он отвечал: я не лишён корней, не выдран с корнем, но пересажен. Или, ещё лучше: многокорневой, как старый баньян, выпускающий по мере разрастания столбовидные корни, которые становятся всё толще и со временем уже неотличимы от ствола. Слишком много корней! Это означало, что у его историй более широкая крона, под которой можно укрыться от палящего, враждебного солнца. Это означало, что их можно посадить в самых разных местах, в разную почву. Это дар, говорил он, но знал, что такой оптимизм лжив. Теперь, когда «дни лет его» позади, он «при большей крепости» движется от седьмого десятка к восьмому, часто обнаруживая в груди печальное сердце китсовской Руфи, которая, тоскуя по дому, в слезах брела в чужих полях.

Он приближался к конечной остановке, жнец в капюшоне уже совсем недалеко. Район, квартал, может быть, даже почтовое отделение. Нет, ноги его ещё не в земле. Но то, что дорога впереди гораздо короче уже пройденной, отрезвляет. До того, как Кишот отправился в путь в «шеви-крузе» с воображаемым сыном на соседнем сиденье, Брат почти верил в то, что работа оставила его, хоть жизнь ещё продолжается. Именно работе, пускай посредственной, он отдал свою жизнь, свои лучшие качества, свой оптимизм; но даже в богатейшем месторождении золото рано или поздно заканчивается. Если ты сам себе карьер, если выкапываемый материал скрывается в пещерах твоей личности, наступает время, когда остаётся одна пустота.

«Так брось! – нашёптывал коварный ангел на его левом плече. – Всем, кроме тебя, плевать».

Коварный ангел на левом плече был тенью. Но на правом плече сидел сияющий херувим, подбадривал, уговаривал продолжать, не поддаваться жалости к себе. Солнце всё ещё встаёт каждое утро. У него всё ещё есть решимость, энергия, привычка работать. Его вдохновлял пример великого Мухаммеда Али, вернувшего себе титул после долгих лет отшельничества, победив Джорджа Формана в Заире. Он тоже может надеяться прогреметь в каких-нибудь гостеприимных джунглях. «Сэм Дюшам, бомайе». Убей его, Сэм Шэм.

А значит, вперёд, к месту рождения Кишота и его собственному: исследовать некоторые личные темы, одновременно чрезвычайно близкие и невозможно далёкие. Технический термин для таких тем – «семья». Достаточно хорошая исходная точка для истории о любовной одержимости.

Много, много лет назад, когда море было чистым, а ночь безопасной, в городе под названием Бомбей (уже так не называемом), в квартале под названием Брич-Кэнди (до сих пор как-то так и называемом) была улица под названием Уорден-роуд (так больше не называемая). Всё начиналось там, и хотя и его история, и история Кишота были сказками странствий, в которых они прошли множество мест и прибыли в эту странную и фантастическую страну, Америку, все их дороги вели обратно в Бомбей, если пустить кино задом наперёд. Точкой, из которой вырос целый мир Брата, была небольшая кучка из, возможно, дюжины домов на невысоком холме за безымянным тупиком(уже не безымянным; теперь карты называют его Шакари-Бхандари-лейн, хотя никто не знает, где это), превращённых ныне в карликов окружившим их мегаполисом. Он закрыл глаза и пошёл спиной вперёд через континенты и года, вертя в руках трость, как имитировавший Чаплина бродяга Раджа Капура, только наоборот. Спиной вперёд, вверх по безымянному-но-теперь-поименованному переулку шёл он, мимо (настоящего) многоквартирного дома, где семья Смайлов когда-то жила, называвшегося Дил-Пазир, то есть приятный сердцу... и оказался в похожем здании (также настоящем) под названием Нур-Виль, город света, а в нём на верхнем этаже в квартире с длинным балконом, заполненной мягкими подушками, колючими кактусами и неподражаемыми йодлями знаменитых золотых голосов сестричек Латы и Аши, распевающих новейшие хиты, услышанные в «Бинака Гитмала» – спонсируемом производителями зубной пасты чарт-шоу, которое по воскресеньям раздавалось из отделанной инкрустированным орехом в стиле «арт деко» радиолы «Телефункен» в жилой комнате. А посередине жилой комнаты большой персидский ковёр, бокалы мартини в руках, его мама и папа, в замедленной обратной прокрутке, танцуют.

(Тот Брич-Кэнди – крохотный, затерянный мир, давно ушедший, сохранившийся в янтаре памяти, словно доисторическое насекомое. Или: вселенная в миниатюре, прошлое, пойманное под стеклянный купол, как тропический снежный шар без снега, а в нём крохотные люди из прошлого проживают свои микроскопические жизни. Если стекло разобьётся, и они окажутся в большом мире за пределами привычных границ, как же они испугаются окружающих их гигантов, испугаются так же сильно, как перепугался он, встретив титанов своего взрослого мира! Да, сколь они ни ничтожны, в них берёт начало целое будущее. Маленький тропический снежный шар без снега – место рождения всего, чем Брат был и что делал.)

Любимой пластинкой его родителей была Songs for Swingin’ Lovers! Синатры. Маме, всегда более настроенной на современность, чем её муж, нравились некоторые развратные американцы. Рики Нельсон. Бобби Дарин. Но не только белые. Ещё Клайд Макфаттер и The Drifters, распевавшие Money Honey. Только не Элвис! Дальнобойщика из Тьюпело она презирала. Кому, спрашивается, интересен его таз или изогнутая верхняя губа? Кому надо наступать на его синие замшевые туфли, которые вообще первым начал носить Карл Перкинс?

Тут он позволил фильму за закрытыми глазами продолжаться. Его отец был хозяином и управляющим знаменитого ювелирного магазина «Брат Зайвар» на Уорден-роуд, у подножия холма, на котором они жили. Дед Брата, отец его отца, открыл магазин давным-давно, а Па оказался ещё более талантливым дизайнером и мастером по изготовлению прелестных вещиц, чем его отец. «Зевар» на урду значит «орнаментация», а звучащее чуть более по-английски «Зайвар» придумал патриарх-англофил. Старик был единственным ребёнком, но подумал, что слово «Братья» в бизнесе звучит прекрасно, и раз он не может использовать множественное число, единственное тоже пойдёт. Отсюда «Брат Зайвар», брат без брата. Пожилого джентльмена с бакенбардами постепенно начали звать Брат-сахиб, мистер Брат, и имя к нему приклеилось. Когда Дед отошёл от дел, Па стал мистером Братом-младшим, так что со временем Брат тоже станет мистером Братом. Мистер Брат Третий.

Несколькими дверями ниже ювелирного находилась лавочка Ма, уникальные «Торты и Антиквариат», где в передней комнате размещалась лучшая в городе кондитерская, а в задней комнате можно было найти сокровища со всей Южной Азии: бронзу династии Чола в прекрасном состоянии, живописные композиции школы Компании, загадочные печати из Мохенджо-Даро, вышитые шали девятнадцатого века из Кашмира. Когда её спрашивали, а спрашивали часто, почему она продаёт всё в таких немыслимых сочетаниях, она отвечала просто: «Потому что я люблю всё это».

Высокое качество и оригинальность обоих заведений, наравне с безусловной харизмой Па и Ма, превратили и «Брата Зайвар», и «Торты и Антиквариат» в Места, Куда Ходят Все. Амитабх Баччан покупал изумрудные ожерелья для своей жены, Джайи, в Зайваре, Марио Миранда и Р.К. Лаксман предлагали Ма оригиналы своих карикатур за её шоколадные торты, а «Хлопотун», Бехрам Контрактор, хроникёр повседневной жизни le tout Бомбея, слонялся поблизости от обоих магазинов, наблюдая за снующими туда-сюда сливками общества и подслушивая свежайшие слухи.

В доме Ма и Па художественное и знаменитое тоже водилось в изобилии. Через их гостиную проходили творческие люди всех разновидностей. Там бывали великие закадровые певицы Лата Мангешкар и Аша Бхосле собственными персонами (хотя никогда одновременно!). И крикетисты – Вину Манкад и Панкадж Рой, герои, совместно сделавшие 413 ранов против Новой Зеландии в Мадрасе! По приглашению заходил Ниссим Эзекиель – бард Бомбея, островного города, который он считал «негодным ни для песен, ни для смысла». Заглядывала даже великая художница Аврора Зогойби со своим никчёмным фигляром-прихлебателем Васко Мирандой, но это уже совсем другая история. И, раз уж это Бомбей, масса всякой кинопублики – неизбежно. Талант, всюду талант, а для смазки виски с содовой и похоть. Политические споры, эстетические дискуссии, сексуальные выходки и мартини. А возвышались над этим всем, как всё-ещё-будущие небоскрёбы, которые появятся совсем скоро и изменят город навсегда, высокая Ма и ещё более высокий Па, медленно кружащиеся, смакующие выпивку, она столь грациозная, он столь статный, влюблённые друг в друга по уши.

И вследствие столь интенсивной и продолжительной детской передозировки всех видов творческого гения Брат, как и Кишот с его начинающимся безумием, стал жертвой редкой разновидности умственного расстройства, – первого для него, паранойя появилась второй, – в плену которого граница между искусством и жизнью становилась размытой и проницаемой, так что иногда невозможно было понять, где заканчивается одно и начинается другое, и хуже того, им овладело дурацкое убеждение, что плоды воображения творческих людей могут выплёскиваться за границы их работ, что они обладают властью входить в реальный мир, изменять его и даже улучшать. Большинство его собратьев по человечеству, прошлых и настоящих, насмехались над таким предположением и продолжали идти своим путём в прагматичных, идеологических, религиозных, эгоистичных, своекорыстных сферах, в которых по большей части жизнь человеческая и протекает. Брат, однако, благодаря кругу общения родителей оставался неизлечим. И даже несмотря на то, что в зрелые годы ему пришлось зарабатывать себе на жизнь низкопробной писаниной, его уважение к высоколобым не потускнело. Много лет спустя написание «Кишота» станет его запоздалой, предсмертной попыткой пересечь границу между массовой и высокой культурой.

Он остановил кино. Это неправда. Красивая сказка. Всё это богемное детство, купающееся в любви и в культуре. Подобные родители в те дни были детям неизвестны. Они проводили совсем немного времени с потомством, они нанимали для этого домашнюю прислугу, они особо не рассказывали маленьким созданиям о своей жизни, они не отвечали ни на один вопрос «как» и «почему» и лишь на немногие начинающиеся на «что», «когда» или «где». Вопросы «как» и «почему» считались важными, и на эти темы их уста были запечатаны. Они поженились молодыми и родили двоих детей – Брата и Сестру, которую Па прозвал Щебетуньей, так как она была в семье птичкой, единственной способной петь. Потом – именно здесь сказка рушилась, – когда Брату было десять, а Сестре пять, Ма и Па разошлись. Ма съехала, и в жизни детей появилась вторая квартира, в Суна-Махал (настоящее название), на углу Марин-драйв и Чёрчгейт (ныне официально Нетаджи-Субхаш-Чандра-Бозе-роуд и Виир-Нариман-роуд, или ВН-роуд). Ходили слухи, что и Ма, и Па были неоднократно неверны друг другу – о, жизнь богемы, этой дикой, безумной публики! – но дети ни разу не видели в спальне Па ни одной Другой Женщины, да и в новом жилище Ма, где Брат и Сестра в основном обитали в периодРазвода, им не разу не встречался Другой Мужчина. Если родители действительно совершали неосмотрительные поступки, на которые намекала молва, они совершали их в высшей степени осмотрительно. Па продолжал работать в «Брате Зайвар», а Ма в нескольких шагах от него в «Тортах и Антиквариате», и жизнь продолжалась почти нормально, несмотря на хруст невысказанного, слышимый для всех гостей что того, что другого дома сквозь шум настенных вентиляторов. А затем, почти через десять лет, раз! они снова сошлись, и квартиры в Суна-Махал нету! хотя обоим детям она уже стала казаться домом, и вот они снова в Нур-Виле, и родители снова танцуют в час мартини, словно фантазией были долгие годы Развода, а не эта вновь изобретённая идиллия.

Следующая поправка: когда родители воссоединились, Брату было уже двадцать, он учился в Кембриджском университете, так что не мог видеть, как они вновь танцуют. И ни Суна-Махал, ни Нур-Виль уже не казались домом молодому человеку, отравленному западными шестидесятыми. Тем временем пятнадцатилетняя сестра оставалась в Бомбее. Поначалу близнецы пытались сохранить какие-то отношения, играя в шахматы по переписке, как хорошенькие умненькие индийские детишки, посылая открытки с ходами, написанными старой описательной нотацией, П–К4, П–К4, П–Ф4, ПхП. Но в один прекрасный момент между ними пробежала трещина. Он был старше, но она играла лучше, он не умел проигрывать, и ему расхотелось играть. Тем временем сестра, застрявшая дома и наблюдавшая родительское кружение, ощутила обиду, поняв, что, несмотря на её блестящую успеваемость, Ма и Па вовсе не намерены разоряться на заграничное образование для неё. Чувствуя себя (вполне верно) менее любимым ребёнком, она стала считать Брата (вполне верно) несправедливо предпочитаемым сыном, её ярость по отношению к родителям расширилась, как взорвавшаяся звезда, и поглотила заодно близнеца. Трещина углублялась и длилась уже целую жизнь. Они воевали, прекратили разговаривать, поселились в разных городах – он в Нью-Йорке, она в Лондоне (после того, как с боями вырвалась из лона семьи) – и больше не встречались. Проходили десятилетия. Они попали в ловушку драмы, из которой удалось вырваться их родителям. Па и Ма свершили Великое Примирение на всю оставшуюся жизнь. Таков был сценарий со счастливым концом. Сестра и Брат, молча и вдалеке друг от друга, разыгрывали Смерть Любви.

Семнадцать лет назад их мать спокойно умерла во сне после того, как в последний день жизни водила машину, навещала друзей и ужинала в городе. Она вернулась домой после идеального дня, легла и улетела. Сестра села в первый же самолёт до дома, но к тому времени, как он приземлился, умер и Па, не в силах жить без Ма. Пустой пузырёк из-под снотворного стоял на тумбочке у кровати, в которой его убило её невыносимое отсутствие. Сестра позвонила Брату в Нью-Йорк рассказать о двойной трагедии. После этого состоялся всего один телефонный разговор, разговор, убивший все оставшиеся братско-сестринские чувства.

Потом – ничего. Пустое облако заполнило место, где должна была быть семья. Брат не видел подавшуюся в моду дочь Сестры, Дочь; она не встречалась с его потерявшимся сыном, Сыном. Сын, его потерянный ребёнок. Его единственный ребёнок, порвавший с ним, порвавший с обоими родителями и исчезнувший. (А теперь Кишот, его изобретение, изобретает себе ребёнка и вдыхает в него жизнь. Совершенно очевидно, откуда взялась эта идея.) Бывали времена, когда Брат и самого себя ощущал единственным ребёнком. Несомненно, и Сестра часто чувствовала подобное. Но у единственных детей не бывает, в самой глубине души, огромной раны там, где когда-то был поцелуй младшей сестры, успокаивающее объятие старшего брата. Единственным детям не приходится в старости слушать свой внутренний голос, задающий вопросы-обвинения, «как можно так обращаться со своей сестрой, своей собственной сестрой, разве ты не хочешь всё исправить, разве ты не видишь, что ты обязан». Так что он думал о ней, обо всём утраченном, но в основном о ней, взвешивая, с одной стороны, выгоды от снятия бремени их ссоры и примирения, пока не стало слишком поздно, а с другой стороны, опасность разбудить в ней очередной вулкан ярости, и сомневаясь, хватит ли у него храбрости попытаться. Будь он честен сам с собой, он знал бы, что именно ему нужно сделать первый ход, поскольку её обида глубже, чем его. Но простая правда, высказанная простыми словами, заключалась в том, что он поступил с ней плохо.

[продолжение в следующем номере]

[глава первая (1): https://mr-stapleton.livejournal.com/496571.html]

[глава первая (2): https://mr-stapleton.livejournal.com/496720.html]

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened