?

Log in

No account? Create an account

Rewind | Forward

© Joëlle Jolivet, иллюстрация




Сказка как сказка –
Начинается с первого слова,
А заканчивается прощанием.


*

Правду говорят: девушки нескромные да с большими запросами, падкие на побрякушки да на золотишко, подвергают душу свою вечной опасности; а особенно те, что гнушаются связать свою жизнь с человеком простым, работящим да богобоязненным. Маргодиг была как раз из таких.

Каждый день эта красотка крестилась, омыв пальцы в фонтане близ Сент-Эфлама в Плестэне, но всё тщетно. Она оставалась нескромной и кокетливой, с большими запросами и вольными манерами. Иногда она прогуливалась по Гревской отмели, и её забрызганное солёными волнами платье то и дело прилипало к попе, что не мешало ей креститься, проходя перед возвышавшимся над морем и словно присматривавшим за ним крестом.

Вернувшись домой, эта дивная девушка тут же принималась за любимое занятие – расчёсывала свои длинные рыжие волосы. Жила она со своим отцом Фанхом, старым рыбаком, который больше не рыбачил, да и за всю свою жизнь так и не получил за свою рыбу ничего, кроме нищеты.



Как-то вечером в конце лета ветер нагнал ночную тьму. Старый Фанх только что съел немного каши и покормил свою жену Мари-Иов, которая от болезни уже не вставала с постели. Маргодиг было ровно столько же дела до страданий матери, сколько до жалоб и стонов, приносимых ветром. Непочтительное поведение давно разрушило в ней естественную любовь ребёнка к отцу и матери.

Её интересовали только собственные наряды. Сейчас она затягивала премиленький корсаж с глубоким вырезом, узкой талией и широкими велюровыми рукавами. Летящая юбка из чёрного шёлка тоже была отделана велюром. На красивое бельё она тратила весь заработок швеи, не оставляя родителям даже пары монеток. Глядя на дочь, Фанх еле сдерживал слёзы. И в конце концов, не в силах больше молчать, обратился к ней со всей сохранившейся в стариковских жилах силой:

- Нет, Маргодиг, сегодня ты не пойдёшь на вечеринку.

- И почему же? Почему бы мне не пойти – нынче к Кергену придёт менестрель, мы все будем плясать.

- Нет, ты не пойдёшь: я тебя не отпускаю, к тому же твоя мать больна.

- Больна? Но ты же здесь... и даже если ты уснёшь, она прекрасно может сама позаботиться о себе и прочитать свои молитвы.

- Нет, ты не пойдёшь.

Маргодиг, уже собравшаяся, накинула на плечи шаль и как ни в чём ни бывало вышла, хлопнув дверью.

- У нашей дочки сухарь вместо сердца, – вздохнула Мари-Иов.

- Точно, – подтвердил отец со слезами на глазах, а потом крикнул в сторону закрытой двери: – И пусть святой Михаил и святой Эфлам забудут тебя защитить! – С этими словами он накрепко запер дверь.

Маргодиг, не задумываясь, отправилась самой людной дорогой, низко опустив голову перед крестом у Семи Дорог*. Кергену была её двоюродной сестрой. Чтобы добраться до неё, нужно было пройти по трём ложбинкам, а затем забраться выше и пересечь по краю пустошь, где природа уже забыла о море. Тем вечером ветер дул так сильно, что заставлял выплясывать на земле только что упавшие жёлуди и каштаны. Маргодиг было страшновато, когда кривые ветки цеплялись за неё, словно повинуясь приказу отца ветров. Её самоуверенность как ветром сдуло, она даже начала подозревать, что часть грибов у дороги превратилась в коррандонов* с их козлиными ножками в железных башмачках! Коррандоны словно приглашали её свернуть с дорожки, чтобы поплясать с ними на отмели Плестэна. На миг луна обогнала облака и осветила стоявший в нескольких шагах дуб, чей ствол густо зарос омелой. Под ветками стоял приятный молодой человек, хорошо одетый и с весьма светскими манерами, поджидавший, казалось, именно её.

Он отвесил Маргодиг низкий поклон и спросил:

- Уж не на вечеринку ли Вы направляетесь, на ферму Кергену?

- Я б туда уже дошла, кабы ветер не мешал!

- Позвольте же Вас проводить, меня там ждут.

Маргодиг, исключительно довольная компанией столь любезного молодого человека, совсем забыла о скромности. Опёршись на его руку, она позволила себя вести, рисуя в своём воображении самые приятные картины... Дойдя до пустоши, они уже тесно прижимались друг к другу, и приятный молодой человек нежно держал её за мизинчик, точь-в-точь как делают влюблённые. Они добрались до фермы даже слишком быстро, на вкус Маргодиг, которая теперь, когда ветер почти стих, с удовольствием провела бы побольше времени под луной. Войдя, они стали искать себе место, и все гости вокруг на все лады твердили: "Как прекрасна эта пара!" – "Их лица можно рисовать на кемперском фаянсе!"... Кто-то – возможно, хозяйка – добавил: "Не иначе как сеньор приехал из самой Ирландии жениться на нашей девушке; ух, и повезло же этой Маргодиг!"

Они уселись на скамейке рядышком. И можно было подумать, что все сальные свечи и сполохи огня очагов освещают их одних, ибо все взоры в огромной зале были прикованы именно к ним.

Подкрепившись блинами да сидром, они дали себя околдовать гобою менестреля, чтобы похлопать в ладоши, потопать каблучками да попеть. Маргодиг плясала со своим любезным кавалером, и их пара не переставала кружиться. Как вдруг в самой середине танца случилась удивительная вещь: все сальные свечи разом погасли, и зала оказалась освещена лишь пламенем очагов. Все тут же замерли... все, кроме Маргодиг и её кавалера. Хозяйка внимательно оглядела наводнённый танцующими утоптанный земляной пол – и от увиденного у неё похолодело в груди. Свет от языков пламени падал на совершенно неестественные следы. Странно повёрнутые отпечатки. Один миг – и сомнений не осталось. Эти следы, эти отпечатки оставлены раздвоенными копытами дьявола!

Она тут же обняла кузину за плечи и прошептала ей:

- Останься ночевать, пойдём, оставим всех, поспишь в моей постели.

Маргодиг расхохоталась.

- Нет, сестричка моя, нет. Я уж лучше прогуляюсь под луной с прекрасным незнакомцем, с которым пришла: ты же видишь, он в меня влюблён.

Сказано – сделано.

Возвращение оказалось совсем другим. Едва они остались одни в ночи, любезный кавалер отпустил руку Маргодиг и замолчал. А чуть позже начал на каждом шагу издавать странные звуки – то резкие, то глухие, абсолютно чуждые людскому уху.

Маргодиг дрожала от страха. К счастью, она так прибавила шаг, что вскоре увидела вдали отцовский дом.

Дойдя до двери и собираясь постучать, она обернулась попрощаться со странным кавалером. Но... рыдания сдавили ей горло. Приятный молодой человек уже не был приятным: перед ней стояло огромное лохматое чудовище с мерзким изменяющимся лицом... и по шерсти его, и по ногам она узнала его. Дьявол! Дьявол собственной персоной!

- Иди... Маргодиг, не бойся. Ты так хорошо плясала, что можешь идти. Входи.

Маргодиг стучала, дёргала ручку, но дверь была крепко заперта. Бог со святыми оставались внутри, рядом с больной Мари-Иов и ухаживавшим за ней Фанхом. А снаружи не было никого, кто мог бы помочь ей.

- Маргодиг, раз ты не можешь войти, мне придётся тебя забрать.

Она кричала. Она вырывалась. Чепец упал с её головы. Дьявол схватил её и уволок.



Последним, что она услышала в ночи, были слова отца:

- Прощай, моя дочь, прощай навсегда.



* Семь дорог: они символизируют семерых главных святых Бретани. Рассказывают, что, высадившись все вместе недалеко от Сент-Эфлама, на Плестэн-ле-Грэв, они разошлись во все стороны с перекрёстка семи дорог, чтобы снова встретиться уже в раю.

* Коррандоны: члены большой семьи духов и карликов Бретани, живущие по берегам Ла-Манша.



Yves Pinguilly. La dernière veillée de Margodig



С'est un conte comme un autre,
il commence par le premier mot
et s'achève par kénavo.


*

On a beau dire, les filles folles et ambitieuses qui poursuivent des songes dorés mettent toujours leur âme en péril ; surtout celles qui se moquent bien de choisir pour leur vie un simple homme, dur à la peine et craignant Dieu. Margodig était de ces filles-là.

Elle avait beau chaque jour se signer, après avoir trempé son doigt dans la fontaine près de Saint-Efflam, en Plestin, rien n'y faisait. Elle restait folle, ambitieuse, coquette, et de manières très osées. Quelquefois elle se promenait sur la Lieue de Grève, la robe salée et mouillée d'embruns lui collant à la peau des fesses, ce qui ne l'empêchait nullement de se signer en passant devant la croix posée là pour surveiller la marée.

Quand elle rentrait chez elle, cette fille unique se mettait alors et toujours à son occupation favorite, qui consistait à se lisser ses longs cheveux roux. Son chez-elle, c'était chez son père, Fanch, vieux pêcheur qui ne pêchait plus, lui qui n'avait jamais réussi à échanger son poisson contre autre chose que la misère.



Ce soir-là, la nuit de fin d'automne s'installait, poussée par le vent. Le vieux Fanch venait d'avaler une écuellée de bouillie d'avoine et d'en servir une à Marie-Job sa femme, toute malade, qui ne quittait plus le lit. Margodig ne s'inquiétait pas plus de sa mère que de la complainte des âmes en peine apportée par le vent. L'inconduite avait depuis longtemps détruit chez elle l'amour naturel qu'une fille doit à son père et à sa mère.

Elle n'était occupée que des futilités de sa toilette. Elle ajustait sur son corps un joli corsage décolleté et serré à la taille, un corsage avec de larges manches de velours. Voletant autour d'elle, sa jupe de satin noir était également rehaussée de velours. Son beau linge, elle l'avait acheté avec tous ses gains de repasseuse, oubliant de donner une seule pièce de deux sols à ses parents. Fanch, regardant sa fille, retenait ses larmes. Et puis, n'en pouvant plus, il s'adressa à elle avec toute la vieille force qui coulait dans ses veines. Il lui dit :

- Non, Margodig, tu n'iras pas à la veillée ce soir.

- Et pourquoi cela ? Pourquoi je n'irais pas, alors qu'un ménétrier est arrivé chez les Kerguénou et qu'il nous fera danser.

- Non, tu n'iras pas, parce que je ne le veux pas et aussi parce que ta mère est malade.

- Malade ? Mais tu es là, toi... Et si tu dors, elle saura bien se soigner toute seule et dire ses prières !

- Non, tu n'iras pas.

Margodig qui était prête mit son châle sur ses épaules et sortit comme si de rien n'était, en claquant la porte.

- Notre fille a un galet à la place du cœur, gémit Marie-Job.

- С'est sans doute vrai, admit le père les larmes aux yeux, puis il cria vers la porte refermée : « Que saint Michel et saint Efflam oublient de te protéger ! » Là-dessus, il ferma la porte à double tour.

Margodig, sans compter ses pas, s'en alla dans l'arrière-pays, en passant tête basse devant la croix des Sept-Chemins*. Chez les Kerguénou, c'était chez une cousine. Pour у aller, elle avait à marcher successivement dans trois chemins creux et après, à parcourir un bout de lande haut perché où déjà la nature était oublieuse de la mer. Le vent soufflait si fort ce soir-là qu'il faisait voltiger les glands des chênes et les châtaignes tout juste faites. Margodig avait un peu peur quand des branches tordues se jetaient sur elle comme obéissant à la voix du père des vents. Elle n'était plus très rassurée et elle redoutait même que les quelques champignons comestibles du chemin ne se transformed en korrandons*, avec jambes de chèvre et sabots de fer ! Des korrandons qui l'inviteraient à rebrousser chemin pour aller danser avec eux sur la grève de Plestin. Un instant, la lune courut plus vite que les nuages et éclaira, à quelques pas d'elle, un vieux chêne dont le tronc était tout habillé de touffes de gui. Sous ses branches, un beau jeune homme, bien vêtu et de bonnes manières, semblait-il, l'attendait.

Il salua bien bas Margodig et lui demanda :

- N'iriez-vous pas par ce chemin à la veillée, à la ferme des Kerguénou ?

- С'est bien là que je vais, si le vent le permet !

- Acceptez que je vous accompagne, j'y suis attendu.

Margodig, trop heureuse d'être accompagnée par un si beau jeune homme, oublia toute prudence. Elle s'appuya à son bras et se laissa mener, en songeant plus à du bien qu'à du mal... Quand ils arrivèrent sur la lande, ils s'étaient déjà tellement serrés que le beau jeune homme tint même Margodig par le petit doigt, ainsi que font les amoureux. Ils furent à la ferme trop vite au goût de Margodig qui serait bien restée un peu plus comme cela dans la nuit, maintenant que le vent était presque calmé. Ils entrèrent et, alors qu'ils passaient pour prendre place près de l'âtre, tous ceux qui étaient là dirent de diverses manières « qu'ils sont beaux, ces deux-la ! », ou « leurs visages pourraient figurer sur une faïence coloriée de Quimper ». Quelqu'un, peut-être leur hôtesse, ajouta: « С'est sans doute un seigneur d'Irlande venu pour épouser une fille d' ici ; elle a beaucoup de chance, cette Margodig. »

Ils s'étaient assis l'un contre l'autre sur le banc. On aurait pu croire que les chandelles de suif et les flammes du feu ne tremblotaient que pour les éclairer, eux, tant on les voyait plus que les autres dans la grande pièce.

Après quelques crêpes et quelques bolées de cidre, ce soir-là, on profita du ménétrier et de son petit hautbois pour taper dans ses mains et chanter et danser. Margodig dansa avec son beau cavalier et leur ronde n'en finissait pas de tourner. Mais, au beau milieu de la danse, il advint une chose surprenante : les chandelles de suif s'éteignirent toutes d'un coup et la pièce ne fut plus éclairée que par les flammèches du foyer. Tous s'arrêtèrent de danser, sauf... Margodig et son cavalier. L'hôtesse regarda alors son sol de terre battue que les danseurs avaient foulé et ce qu'elle vit lui glaça le cœur. Il у avait là des traces pas naturelles que la lumière des flammes montrait. Des dessins drôlement tournés. En un instant, elle n'eut plus de doute. Ces dessins, ces empreintes, ce n'était rien d'autre que les pieds fourchus du Diable !

Aussitôt, elle prit sa cousine dans ses bras et lui murmura :

- Reste ici pour la nuit, viens, laisse les autres partir, tu dormiras dans mon lit.

Margodig éclata de rire.

- Cousine, ma cousine, non. J'aime mieux courir la lande et les chemins de nuit avec le bel inconnu... celui qui m'aime et avec qui je suis venue.

Elle le dit et elle le fit.

Le retour fut tout de suite différent. Des qu'ils furent seuls dans leur nuit, le beau cavalier lâcha la main de Margodig et cessa de parler. Plus loin, il émit à chaque pas des sons graves ou aigus qui ne voulaient absolument rien dire pour un vivant.

Margodig fut vite prise par les tremble-ments de la peur. Heureusement, elle avait tant pressé le pas qu'elle aperçut la maison de son père, là-bas.

Arrivée devant la porte, avant de frapper, elle se retourna pour prendre poliment congé de son étrange cavalier. Mais... mille sanglots lui étouffèrent alors la gorge ! Le beau jeune homme n'était plus beau : c'était à présent un monstre géant, hirsute, au visage visqueux et changeant, oui... à ses poils, à ses pieds, elle le reconnut. C'était le Diable. Le Diable lui-même et en personne !

- Allez... Margodig, ne crains rien. Puisque tu as bien dansé, tu peux aller. Tu peux rentrer.

Margodig frappa et touma la poignée, mais la porte était fermée. Dieu et les saints étaient sans doute à l'intérieur aux côtés de Marie-Job malade, et de Fanch qui s'était levé. En tout cas, personne n'était dehors pour l'aider.

- Margodig, tu ne peux pas entrer, je suis bien obligé alors de t'emmener.

Elle cria. Elle se débattit. Sa coiffe tomba. Le Diable la souleva et l'emporta.



La dernière voix qu'elle entendit dans le noir fut celle de son père qui disait :

- Adieu, notre fille, kénavo à tout jamais.



* Sept Chemins : ils symbolisent les sept grands saints de Bretagne. On raconte qu'après avoir débarqué ensemble près de Saint-Efflam, à Plestin-les-Grèves, ils se séparèrent à un carrefour ayant sept chemins, pour ne se retrouver qu'au Paradis.

* Korrandons : ils appartiennent à la grande famille des lutins et des nains de Bretagne et vivent sur les côtes de la Manche.

Latest Month

October 2019
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by chasethestars